Фостер взял паузу, но с ним никто не спорил. Дэнни выглядел растерянным, а Джордж с Фредом — рассеянными, настолько глубоко оба погрузились в задумчивость. Только Вудрофф хмурил лоб и морщился, играя с мыслями в догонялки, а с Рогоффа можно было лепить «Спокойствие».
— Синти, детка… — проворчал Карл. — Чтобы мы там не порешали, а контроль над возможным переформатированием операции — в условиях идентификации госбезопасностью и меня, и Джорджа, — это всё равно работа для тебя. Полностью, кстати, соответствующая твоему прикрытию. Хотя бы потому, что все-таки до сих пор именно ты остаешься оперативником, ближайшим к связному «Источника»…
Теперь и Фолк «ушла на глубину» — она меланхолично следила за редкими снежинками, порхавшими за окном.
А Фостер больше не усмехался. По-стариковски ссутулившись, он длинно и уныло вздохнул.
Четверг, 11 января. День
Восточный Берлин, площадь Маркса и Энгельса
На обширнейшей Маркс-Энгельс Платц, в самом центре столицы ГДР, места хватало, еще и оставалось для крупных демонстраций трудящихся. В юго-восточной части площади возвели незатейливый параллелепипед Госсовета, но в его фасад архитекторы, как будто в оправу, встроили тот самый IV портал Городского дворца Гогенцоллернов, с балкона которого Карл Либкнехт в далеком восемнадцатом году провозгласил в Германии социализм.
Однако добрую половину площади охватывал Дворец Республики, чьи огромные стены-окна отливали красной медью.
Второй день подряд это представительное здание гудело, переполненное делегациями из «братских стран». В обширных фойе толклись сотни людей в партикулярном платье и в военных мундирах, представители правительств и министерств, партийные функционеры «и другие официальные лица».
Человечий гомон висел и в Малом зале Народной палаты ГДР, где равенству и братству был положен предел — приступок сцены возвышал первых лиц, сидевших в президиуме, над «номенклатурными массами», что рассаживались по рядам.
«Зато интернационал», — усмехнулся Брежнев. Рядом с ним нетерпеливо ерзали, сосредоточенно просматривали бумаги, переговаривались — лично или через переводчиков — Хонеккер, Гусак, Кадар, Живков, Милевский… Даже Рауль Кастро мостился рядом с посланниками Тито, даже строгий, застегнутый на все пуговицы, доверенный человек Ким Ир Сена скромно притулился с краю.
Леонид Ильич устало откинулся на спинку кресла. Основная работа, по сути, проделана еще вчера. На Чрезвычайном партсовещании, помимо обсуждения, верификации и легитимации решений по критической ситуации в Польше, набрасывали широкими мазками и будущий курс СЭВ.