В душе стыла пустота, но это и к лучшему. Зато ни отчаянья, ни страданий… Физическая боль пройдет, и даже тошнотворное ощущение запачканности сотрется.
Тело мужа остывало в коридоре, но идти туда не хотелось совершенно. Пусть лучше Сережа останется в памяти живым, а не побежденным…
Отупело помотав головой, Каховская подмылась. Кухонным полотенцем обтерла ноги, морщась и шипя. Враги могли нагрянуть в любую минуту, но что же делать, если грязь вызывает в ней гадливое отторжение? Прихватив оружие, женщина вернулась в спальню и оделась.
— Пся крев… — выдавил кривой рот Чешиньского, надувая розовый пузырь.
Ирина безразлично глянула на него. Подтянув джинсы «Одра», она заправила их в сапожки, и накинула мужнину меховую — «пилотскую» — куртку. Большевата, зато не стесняет движений. А там еще было четверо…
Подумав, Каховская порылась в шкафу, в ящике, где Сергей держал коробку… Сжав губы, она пересыпала в карманы куртки по горсти тусклых патронов, смахивавших на крохотные медные пенисы.
Как будто дождавшись ее, в коридоре забухали шаги, и по квартире загулял глуховатый зов:
— Пан полковник, вы где?
Ирина хищно улыбнулась, узнавая голос насильника.
— Он здесь! — откликнулась она, шагая в кухню.
Зденек — или Франтишек? — переступил порог, сгибая шею под притолокой. В мешковатом камуфляже, с автоматом на груди, он выпрямился всею своей мужицкой статью… Увидел женщину, узнал ее, но времени сообразить, что произойдет дальше, не осталось — жизнь Зденека или Франтишека кончалась.
Сухой раскат выстрела заполнил всю кухню, а пуля прободала боевику широкую грудь.
«Пани Каховска» усмехнулась, вспоминая, как хихикала в тире, видя Сережино удивление — она вколачивала калибр в «яблочко», стреляя навскидку. И не ойкала, пугаясь по-женски, не отворачивалась и не зажмуривалась. Молодые польские офицеры из ЗОМО впечатленно свистели…
…Громила в камуфляже рухнул ничком, с костяным грохотом, будто охапку дров бросили на пол у печки.
Ирина опустила «Вальтер», а какую-то секунду спустя ночную темноту и тишину смело — на улице взревели мощные моторы, и яркие фары бросили свет, лучами шаря по окнам. Загоготал пулемет, затрещали автоматы, резкие команды на польском мешались с удалым русским матом.
— Kto strzelał? — гулко донеслось из коридора.
Женщина вскинула оба пистолета, готовясь убить или умереть — и обессиленно опустила оружие. На пороге замер боец в синей форме ЗОМО.
— Pani Kachowska, — выдохнул он восхищенно, — jesteś niesamowitą kobietą![1]
Вторник, 9 января. Раннее утро
Ленинград, улица Петра Лаврова