Гжегож ухмыльнулся, оглядывая свинарник на кухне, да разгром в гостиной — повеселились его парни! — и тут же скривился. Что не говори, а он проявил слабость, лично участвуя в акции, тем самым нарушив приказ, но… Америка далеко, а резидент в Варшаве ему не указ. Да и сколько же можно смирно сидеть в тихом и безопасном посольстве, когда место настоящего патриота на улицах, спина к спине с митингующими, а еще лучше — в военных гарнизонах оккупантов! Вот, где он действительно нужен!
Остановившись на пороге спальни, экс-полковник равнодушно оглядел избитую женщину в жалких обрывках одежды. На ее груди, на боках, на лице наливались синяки; симпатичная супруга забитого офицера шмыгала носом… Но нет, глаза ее были сухи, а в темени зрачков копилась тяжкая свинцовая ненависть.
Просто кто-то из насильников разбил русской красавице нос — две струйки крови, стекавшие на нежный подбородок, запеклись, а губы, опухшие от пощечин, вздрагивали в палящей злобе.
Вот это и оскорбило Гжеся. Красотке полагалось скулить, жаться от ужаса, умолять!
Глумливо усмехаясь, Чешиньский достал из кармана оба серпасто-молоткастых паспорта, раскрыл нужный, и с запинкой выговорил на корявом русском:
— Ире-на… э-э… Ирина Каховская. Хех! — он оскалился, из-за чего его тонкие губы, хрящеватый нос с горбинкой и брови, одна выше другой, сложились в маску Мефистофеля. — С прискорбием сообщаю, пани, что ваш муж… Сер-гей Каховский, погиб смертью храбрых! — Издевательский тон прервался, заместившись небрежным: — Он там, в коридоре, валяется!
Экс-полковник сбросил куртку на опрокинутый кухонный стол, сверху уронил автомат, и шагнул в спальню. Черные глаза Ирины набухали остервенением, бросая молчаливый вызов. Ему!
Напружив желваки, Чешиньский поставил ногу на смятую простынь, пачкая белье рубчатой подошвой, и хищно улыбнулся:
— Носком этого ботинка я отбил печенку твоему муженьку… Целуй!
— Сдохни! — хрипло вытолкнула женщина.
Гжегож не ударил ее, а молча расстегнул ремень и раздернул «молнию» ширинки. Изначально он не собирался развлекаться вместе с личным составом группы, иначе вошел бы в спальню первым. Но эта русская дико возбуждала его, именно своей яростной неукротимостью.
Каховская зарычала, бешено сопротивляясь, но сил у нее не осталось совершенно, и Гжегож овладел русской, стискивая тонкие, как у девочки, предплечья, и прижимая их к постели. Особого удовольствия он не получил — приходилось следить, чтобы та, что вяло трепыхалась под ним, не плюнула в лицо.
Кривя рот в бурном дыхании, Гжегож рывком встал и привел себя в порядок, свысока поглядывая на истерзанное женское тело. Каховская, едва сдержав стон, сползла с кровати, опускаясь на четвереньки. Ухватилась за полированную дверцу шкафа и, дрожа от напряжения, выпрямилась, достала с полки полотенце, белое с красным узором по бахромчатому краю.