Петр осмотрел зал, затем повернулся к Марии. Его взгляд не был настроен на дипломатическую игру, он прибыл лишь отдать должное, сказать и уйти по своим многим делам.
— Мария Казимира, я слышал, что у вас в планах устроить здесь настоящий центр силы культуры и просвещения, — начал Петр Алексеевич, не переходя к личной лирике, — и это не просто дань моде. Я вижу ваши планы: образовательные проекты, поддержки учёных, возможное открытие школ для благородных девиц и молодых людей, чтобы воспитанные граждане могли достойно служить государству.
Мария улыбнулась, но её глаза оставались ясными и уверенными.
— Ваше Величество, Россия растёт и чувствует необходимость движения вперёд. Мы обсуждали это и ранее, и я готова стоять на стороне вашей державы, если это будет служить двум народам — нашему и вашему народу. В моей памяти остаются уроки просвещения и значение знаний: они дают суммарную силу государству, а не просто блеск в зале при дворе.
Мария Казимира говорила еще что-то… Но Петру это было не интересно. Он уставился на картину, где была изображена обнаженная женщина.
— Хм… — многозначительно произнес молодой царь, резко разворачиваясь, понимая, что проявил излишнее внимание к написанному на холсте женскому телу.
Он отошел, но, видно, картинка не давала спокойствия русскому царю.
— Срам-то какой. А цыцки-то маловаты будут, — сделал свое безапелляционное экспертное заключение Петр Алексеевич, с интересом разглядывая пышную обнаженную натуру на привезенной из Европы картине.
Мария Казимира едва заметно усмехнулась, прикрыв губы веером. Она поймала себя на шальной мысли: будь она лет на двадцать моложе, а еще будь этот рослый юнец постарше лет так на пятнадцать — она бы с удовольствием вспомнила, как умеет очаровывать мужчин. Петр сразу показался ей невероятно притягательным. Пусть угловатый, пусть излишне импульсивный и скорый на решения, но от него буквально разило дикой, первобытной мужской силой и властью.
Оторвавшись от картины, Петр Алексеевич развернулся к Марии Казимире. Он сделал всего три гигантских шага, легко покрыв расстояние, на которое любому другому потребовалось бы не меньше пяти, подхватил ручку бывшей польской королевы и весьма галантно поцеловал. Не обслюнявил по старомосковскому обычаю, а лишь вежливо, по-европейски, прикоснулся губами к перчатке.
Тут же строгий, но глубокий дворцовый поклон отвесил Якуб, старший сын Марии Казимиры; следом почтительно склонился и младший, Александр.
А затем Петр замер. Высоченный, широкоплечий, он возвышался посреди залы, словно могучая корабельная мачта, рядом с которой ютилась хрупкая фарфоровая статуэтка — Тереза Кунегунда. Если бы какой-нибудь живописец вздумал запечатлеть эту сцену, контраст получился бы поразительным.