— Лучше бы деньги эти потратили на договор с нами и торговлю, — сокрушался Голицын.
Снизу долетел сухой, раскатистый треск выстрелов. Над перелеском вспухли сизые облачка порохового дыма. Некоторым ойратам, сидевшим на превосходных лошадях, почти удалось вырваться, но татары били на скаку без промаха. Нельзя было оставлять врагу глаза и уши. Если есть возможность зачистить всех соглядатаев в округе, чтобы Канси так и не узнал, чем именно теперь ощетинился Албазин, это нужно делать безжалостно.
Когда последняя точка на снегу замерла, Голицын изящным жестом оправил рукава кафтана.
— Что ж, господа воеводы. Не отобедать ли нам?
Возражений не последовало. И Толбузин, и Бейтон до сих пор втайне поражались тому, как этому московскому франту удавалось даже на краю света, в условиях постоянной работы, учений, перемещений, окружать себя почти дворцовым уютом.
Что на обеде, что на ужине у князя всегда было такое изобилие и изящество сервировки, о котором другие защитники Албазина ранее и помыслить не могли. Секрет крылся в свите Голицына: он привез с собой расторопных слуг, которые мгновенно освоились, наладили поставки дичи, выстроили великолепную кухню и даже умудрялись подавать к столу свежую зелень.
— Пожалуй, съезжу-ка я сперва в Северный речной острог, — сказал Толбузин, поправляя саблю на поясе. — Проверю, как там пушкари обустроились. А к обеду, Василий Васильевич, непременно возвернусь.
Толбузин коротко поклонился и зашагал к лестнице. Обернувшись, Бейтон с гордостью окинул взглядом раскинувшуюся внизу панораму.
Албазин больше не был той деревянной крепостцой, какой его знали еще год назад. За рекордно короткие сроки он превратился в колоссальный, неприступный укрепрайон. Врага теперь встречали не просто грозные стены — по большей части одетые в камень, кирпич и даже невиданный здесь бетон. Врага ждала эшелонированная оборона.
Цепь вынесенных вперед земляных бастионов, соединенных небольшими передовыми острогами, напоминала знаменитые засечные черты на юге России, но с поправкой на передовую инженерную мысль и на артиллерию.
И теперь, когда зимним путем в Албазин доставили еще тридцать тяжелых орудий да батарею, новейших гаубиц-«единорогов» вместе с обученными пушкарями, каждый острог ощетинился убийственной огневой мощью.
Но артиллерией дело не ограничивалось. На подходах к крепости зияли замаскированные волчьи ямы. Четыре кузни в самом Албазине работали день и ночь, исторгая из своего нутра тысячи пудов «чеснока» — страшного оружия против любой конницы.
Стоит вражескому коню или пехотинцу наступить на раскиданные в траве кованые шипы, пробивающие ногу насквозь, — и атака захлебнется в крови еще на дальних подступах.