— Договариваться с руки лишь тогда, когда твой нож уже легонько холодит горло переговорщика, — негромко, но веско произнес Василий Васильевич, обращаясь скорее к ветру, чем к собеседникам.
Затем он изящным движением унизанной перстнями кисти отряхнул со своего бархатного камзола совершенно несуществующую пылинку, развернулся и легким кивком поманил за собой Бейтона.
Афанасий Иванович прекрасно знал этот жест. И отлично понимал, что прямо сейчас его ждет лучшая — и единственная — в радиусе пяти тысяч верст коллекция изысканных вин и крепких настоек. С последним обозом из столицы привезли невообразимое количество элитного алкоголя.
Предназначался он не столько для застолий внутри Албазина, сколько как важнейшая валюта для большой политической игры — подкупать и задабривать местную племенную знать, тунгусов и дауров. Но для высших офицеров Голицын делал исключение.
Пропустив московского дипломата вперед на узкой каменной лестнице, Бейтон в который раз поймал себя на невольном восхищении. Как этому столичному щеголю удается всегда, в любых условиях, выглядеть столь безупречно?
Албазинский гарнизон сейчас не бедствовал. Недавно прибыл обоз с верстами доброго сукна, портные шили не покладая рук. К тому же зимой казаки лихо перехватили огромный китайский караван, доверху груженный теплой одеждой, предназначавшейся для армии вторжения.
Так что голых и босых в крепости не было, все ходили в добротном, теплом, хоть и разномастном. Но одно дело — быть тепло одетым, и совсем другое — стоять по щиколотку в весенней сибирской грязи и выглядеть при этом так, будто ты сейчас войдешь в двери Грановитой палаты. Этим искусством владел только Василий Васильевич.
Однако спокойно насладиться обедом и хрустальным бокалом рейнского не удалось. В дверь трапезной громко постучали.
Огромная армия маньчжурского полководца Ланьтуня всё-таки пришла в движение.
Воздух в штабной избе был сизым от трубочного табака. На столе, поверх раскинутых карт, лежали сброшенные рукавицы и сабли.
— Четырнадцать дён у нас есть, господа. Не более, — хмуро водил пальцем по карте Алексей Ларионович Толбузин.
— Знамо быть, как поступать, — спокойно отозвался Голицын, сидя в резном кресле и поигрывая серебряным кубком. — Отправил ли ты, Алексей Ларионович, гонцов во все ближние и дальние остроги? В Енисейск, в Нерчинск?
— Первое дело, как только весть принесли о выдвижении их воинства, — отрезал Толбузин. — Лучшие всадники ушли. Самые быстрые корабли отправил.
Василий Васильевич удовлетворенно усмехнулся и лишь изящно развел руками, всем своим видом показывая: «Ну так всё. Мы готовы. Осталось лишь с комфортом разгромить врага». Столько готовиться, вбухать такие ресурсы, которые в прямом смысли потом и кровью тащили через тысячи километров, теряя до трети и пушек и… всего. И теперь не выдюжить? Так нельзя.