Но Толбузин и Бейтон не разделяли его светской безмятежности. Они провели в этих суровых краях не одну зиму. В их кровь и плоть въелась привычка выживать на пределе человеческих возможностей, выковыривать последние крохи из амбаров, экономить каждую пулю, сдерживая орды врагов на голом энтузиазме.
Они категорически не привыкли воевать вот так — «по-богатому».
Их разум ветеранов всё еще отказывался верить в происходящее. Как это так: пороха в погребах припасено с лихвой на год непрерывной осады? Как это возможно, что каждый день к пристаням швартуются по два-три судна, доверху груженные отборным зерном, солониной и ядрами? Склады ломились так, что приходилось срочно рубить новые клети.
Голицын, заметив их напряжение, подался вперед и постучал костяшками пальцев по карте.
— Успокойтесь, господа воеводы. Ланьтаню просто нечем взять то, во что мы превратили Албазин. Быстро и безболезненно он не пройдет. Он сломает зубы в первые же дни.
И Голицын был абсолютно прав.
Тот старый, деревянный Албазин, героически выстоявший в прошлой осаде, так и остался стоять на своем месте — немного измененный, превращенный скорее во внутреннюю цитадель. Но вот рядом с ним, вгрызаясь в мерзлую землю, выросла совершенно новая, исполинская фортеция. Ее бастионы были отлиты из камня и цемента — немыслимая роскошь и чудо инженерии для этих диких мест.
Людей под началом трех воевод теперь было в десять раз больше. Артиллерии — в сто раз больше. Смертельная ловушка была открыта, и дракон полз прямо в нее.
— А ведь еще и штуцерники у нас есть, которые уже успели показать себя во всей красе, — Голицын почти откровенно, со вкусом рассмеялся, откинувшись на спинку кресла. — Так разве ж мы не сдюжим супротив их тридцати тысяч? Полноте, господа!
— В здешних местах, князь, всяко бывает. Удача — девка переменчивая, — нахмурился Толбузин, тяжело опираясь кулаками о стол. — Потому нужно крепко думать, гадать и упреждать, что там умыслил Ляньтань. Это их главный воевода. Хитрый лис.
По донесениям глубинной разведки, маньчжуры вели за собой не менее тридцати тысяч человек. Цифра для этих мест поистине колоссальная. Приамурье и северные границы империи Цин были дикими, суровыми землями. По сравнению с оживленным, густонаселенным срединным Китаем — это была безлюдная, ледяная пустыня.
И это несмотря на то, что сельскохозяйственных угодий тут много. Так много, что можно спокойно кормить всех переселенцев и еще с Китаем торговать зерном.
Любой военачальник понимал: снабжение такой оравы в тайге висит на волоске. Прокормить тридцать тысяч прожорливых ртов, когда обозы вязнут в весенней распутице, архисложно. Тем более сейчас, когда Цинская империя еще не до конца погасила внутренние бунты на юге и вела изнурительные кампании на других границах.