— Давай, — бросил я.
Ульф налёг на рычаг мехов.
Фууух-шшш… Фууух-шшш…
Уголь в горне, до этого спавший под слоем золы, начал наливаться алым. Я сунул пруты в самое сердце жара. Запахло горячим металлом, угольной пылью и морем — запах работы и дома.
Я взял клещи в левую руку, молот — в правую.
— Готово, — сказал Ульф, глядя на цвет металла. Детина научился определять температуру не хуже меня.
Я выдернул раскалённый до оранжевого свечения прут и положил на наковальню.
Первый удар — пробный, чтобы почувствовать отдачу. Металл был мягким и податливым, как глина.
Дзынь-дзынь-дзынь!
Я работал быстро. Оттянуть острие, загнуть, сформировать бородку — самое сложное, нужен точный и резкий удар зубилом.
Ульф стоял рядом, готовый в любой момент перехватить заготовку или подать инструмент. Мы двигались как единый механизм — мне не нужно было говорить «подай» или «держи». Старина видел, куда я смотрю, и инструмент оказывался у меня в руке за секунду до того, как я за ним тянулся.
Крючок для тунца — это не просто гнутый гвоздь, а инструмент убийства. Он должен быть острым, как игла, и прочным, как пружина. Тунец — сильная рыба, мышца из чистого мяса, способная разогнуть плохое железо рывком.
Я бил ритмично, вгоняя себя в транс.
Удар. Поворот. Удар. Нагрев.
В этом не было магии. Я не вливал Ци, не использовал руны — только физика, геометрия и опыт. Но именно в этом простом ритме чувствовал себя живым.
Четвёртый крючок полетел в бадью с маслом. Пшшш! Облако белого дыма поднялось к потолку.
— Хороший, — оценил Ульф, вытирая лоб тыльной стороной ладони.
— Хороший, — согласился я, доставая следующую заготовку.
Мы работали молча. Солнце поднималось выше, заливая кузню светом. Пот тёк по спине, рубаха прилипла к телу, но я не чувствовал усталости — только радость от того, что металл подчиняется, что руки могут, а мир вокруг прост и понятен.
Десяток крючков лежал на верстаке, остывая, когда солнце коснулось зенита. Чёрные, маслянистые, с хищным изгибом — идеальные.
Я отложил молот и вытер лицо ветошью.
— Перерыв, — выдохнул я.
Ульф радостно закивал и потянулся к ковшу с водой.
В этот момент свет в дверном проёме померк — кто-то заслонил солнце. Я обернулся, уже зная, кто это, ещё до того, как увидел рыжие волосы.
На пороге стоял Алекс. За пять лет парень вытянулся, раздался в плечах, но остался таким же угловатым и резким, как подросток, которого мы вытащили из ледяного склепа. Рыжие волосы, давно не знавшие ножниц, падали на плечи спутанными прядями. Кожа была бледной, почти прозрачной — странный контраст с нашими загорелыми до черноты лицами. Алекс жил в тени: днём обычно спал или сидел над свитками, а ночью варил свои составы.