Посмотрел на нож в руке. Марина всё равно ещё не спит — таверна полна народу, ей наверняка нужна помощь или хотя бы доброе слово. Я мог бы отнести заказ завтра утром…
— А мог бы и сейчас, — пробормотал, чувствуя, как губы трогает усмешка.
Кого я пытаюсь обмануть? Мне просто хотелось посмотреть. Не вмешиваться, не высовываться — просто забиться в тёмный угол с кружкой кислого вина и послушать. Иногда одиночество на скалах становилось слишком звонким, и хотелось разбавить его простым человеческим шумом.
Я встал.
Сменил пропотевшую за день рубаху на чистую, льняную. Повесил ножны с ножом для Марины на пояс, рядом с кошелем. Задул лампу.
Комната погрузилась в темноту, но глаза мгновенно привыкли.
Выйдя на порог, вдохнул полной грудью. Ночь великолепна: звёздная, пахнущая морем и остывающим камнем. Внизу, у самой воды, окна таверны светились тёплым, манящим светом, словно маяки, обещающие приют усталым путникам.
Я сделал шаг с крыльца на тропу.
Камушек вылетел из-под сапога и застучал вниз, к берегу, опережая меня. Я двинулся следом — вниз, к людям, к шуму и к неизвестности, которая ждала за дубовой дверью «Трёх Волн».
«Три Волны» сегодня ревели. Даже с середины склона слышал звук: смесь пьяного хохота, стука кружек о дерево и чьего-то надрывного голоса, пытающегося перекричать этот хаос.
Обычно в такой час рыбаки уже зевали в кружки, готовясь расползаться по домам. Завтра рассвет, море ошибок не прощает, а сон — лучшая валюта. Но сегодня воздух дрожал от напряжения, какое бывает перед дракой или большим праздником.
Я толкнул тяжелую дубовую дверь.
В лицо ударила волна тепла. Пахло густо: жареная на сале рыба, чеснок, пролитое кислое вино, дым от очага и крепкий дух десятков потных тел, просоленных морем.
На мгновение замер на пороге. Масляные лампы, развешанные по стенам, чадили, выхватывая из теней знакомые лица. Народу набилось битком. За длинными столами не было свободного места — сидели плечом к плечу, стояли в проходах. Но никто не смотрел на дверь — все взгляды были прикованы к центру зала.
Там, опираясь одной рукой о стол, чтобы не упасть, возвышался Доменико Угорь.
Старик был пьян, но не той угрюмой пьяностью, когда человек смотрит в кружку и видит там свои грехи, а той, что развязывает язык и зажигает огонь в глазах. Его лицо раскраснелось, а безбровая физиономия исказилась в гримасе страсти.
— Сказка⁈ — ревел он, размахивая рукой, в которой чудом держалась полная кружка. — Вы говорите — сказка⁈ Да ваш пра-прадед из пасти этого зверя вылез, щенки неразумные!
Он качнулся, плеснув вином на столешницу, но даже не заметил.