Ужин был прост и скор. Я ел медленно, чувствуя вкус каждой ложки. Вымыв горшок, поставил его на полку.
Затем потянулся под верстак, где в промасленной ветоши лежал свёрток. Нож для Марины — это не подарок, и уж тем более не романтический жест — это заказ. Хозяйка «Трёх Волн» пожаловалась третьего дня, что старый тесак совсем перестал брать хребты крупной рыбы. Я обещал сделать новый.
Развернул тряпицу. Лезвие тускло блеснуло в свете лампы.
Простая углеродистая сталь — ничего сверхестественного. Весь секрет был в геометрии. Я сделал клинок чуть уже обычного, с плавным изгибом режущей кромки и спуском от обуха в линзу. Такой нож не застрянет в плотном мясе тунца и не выкрошится о кость, если рука дрогнет.
Сел на табурет, достал точильный брусок из мелкозернистого песчаника и капнул на него масла.
Шшшрк… шшшрк… шшшрк…
Монотонный звук наполнил комнату. Руки двигались сами. Угол заточки — пятнадцать градусов — не больше, не меньше. Я чувствовал микроскопические неровности металла пальцами, словно те были продолжением меня. «Зрение Творца» здесь не нужно — достаточно памяти мышц.
Марина… в её жизни не было места Ци, прорывам, монстрам и древним проклятиям. Были дети, счета за муку, протекающая крыша и пьяные рыбаки. Рядом с ней я переставал быть «кузнецом с Севера» и становился просто человеком, которому можно подложить лишний кусок пирога и пожурить за небритую щеку.
Этот нож был моим способом сказать «спасибо» на понятном ей языке. Языке пользы.
Шшшрк…
Провёл подушечкой большого пальца поперёк лезвия. Кожа даже не почувствовала касания, но тонкий заусенец исчез. Острота была бритвенной. Волос с предплечья отлетел, едва коснувшись кромки. Готово. Я снял с лезвия масло, протёр чистой ветошью и вложил в простые деревянные ножны.
В этот момент в открытое окно влетел порыв ветра, а вместе с ним звуки. Снизу, от причала, долетел взрыв хохота и чей-то громкий голос, перекрывающий шум прибоя.
В таверне гуляли. Я замер, прислушиваясь. Обычно в «Трёх Волнах» к этому часу становилось тише — рыбакам вставать до рассвета. Но сегодня шум был другим: в нём чувствовалось возбуждение, азарт, что-то новое, нарушающее привычный ритм сонной бухты.
В памяти всплыли слова Доменико: «Тебя вчера не было, ты не слышал. А там был человек — чужак из Столицы…» Столичный торговец. Человек в сапогах из кожи песчаного дьявола, который разбрасывается золотом за байки о Левиафане.
Любопытство, которое старательно глушил в себе пять лет, вдруг подняло голову. Кто он? Очередной богатый бездельник, ищущий острых ощущений? Или кто-то серьёзнее? Сальери тоже торговец, но за его улыбкой скрывается стальная хватка. Связаны ли они?