Замесил. Тесто сопротивлялось — сначала липло к рукам, тянулось нитями, цеплялось за пальцы. Потом, минут через восемь, начало собираться: уплотнилось, стало гладким, упругим, отлипло от стола и от рук одновременно, будто решило, что хватит капризничать.
Я месил ещё пять минут, чувствуя, как клейковина выстраивается в нити, как тесто становится живым — податливым, но с характером, с памятью формы, с желанием вернуться туда, куда его поставили.
Накрыл полотенцем. Поставил в угол. Четыре часа подъёма при комнатной температуре. Можно было ускорить биомантией — дрожжи отзывались на неё так же охотно, как любой другой живой организм. Но именно хлеб был единственным, что я готовил без магии. Из принципа.
А пока тесто поднималось, я занялся тем, чего не мог сделать ни один шеф-повар в истории человечества.
Трансмутация.
Я взял горсть речного песка из мешка, стоявшего под столом. Обычный кварцевый песок, серо-жёлтый, с вкраплениями слюды, мелкий, чуть влажный. Высыпал на ладонь. Закрыл вторую ладонь сверху.
Мана потекла в руки — два потока, огонь и трансмутация, параллельно, в резонансе. Я чувствовал каждую песчинку: кремнезём, кварц, полевой шпат, микроскопические осколки ракушек и выветренных пород. Ощущал структуру, плотность, связи. Как повар ощущает тесто: не знает химию глютена, но чувствует, готово оно или нет.
Жар. Давление. Не физическое — магическое. Резонанс усилил трансмутацию, и песок начал меняться. Песчинки размягчились, слиплись, потекли — и через тридцать секунд в моих ладонях лежал не песок, а соль. Белая, крупная, с кристаллами неправильной формы, каждый размером с горошину.
Я лизнул. Солёная. Но не просто солёная — с минеральным послевкусием, с лёгкой горчинкой, которая напоминала морскую воду из детства, из Анапы, куда родители возили нас с Витькой каждое лето.
Трансмутация не создавала что-то из ничего, но превращение могло быть крайне специфичным. Превратить одни кристаллы в другие — это еще самое простое.
Из стеклянных бутылок я делал сахар с карамельным привкусом, который кондитеры старого мира убили бы за возможность попробовать.
Из ржавых гвоздей — особую специю, которую добавлял почти во все блюда, и намеревался добавить в хлеб. Хлеб приобретал тёплый, чуть ржавый оттенок и привкус, который невозможно было описать — не металл, не земля, а что-то между, что-то, отчего во рту оставалось ощущение силы.
К полудню кухня пахла так, что Витька не выдержал и спустился из нашей старой квартиры, которую я благополучно выкупил в конце августа. Собственно, как и еще две, чтобы мы могли жить свободно и не спать больше на раскладушках в жилой зоне.