Шаткий союз. Готовый рухнуть, если кто-то с той стороны решит иначе, или если Грачёв погибнет — в этом хаосе, вполне возможно. Но союзник. Настоящий. И пока что невероятно могущественный.
— Что мы перестали играть в нулевую сумму, — сказал я.
Витька хмыкнул.
— Надолго?
— Пока кто-то из нас двоих не умрёт.
Олег открыл один глаз.
— Жизнеутверждающе.
— Как есть.
Выпили воды. Вчетвером. Молча.
За окнами, через два квартала, тоскливо завыла сирена — и стихла.
Полгода.
Сто восемьдесят три дня с момента, когда мир перестал быть прежним, и сто восемьдесят два с половиной — с того момента, когда я перестал удивляться этому факту.
Полгода реального времени. Пять лет по меркам книжного Века Крови, если пересчитать с десятикратным ускорением. Кажется, я должен был чувствовать себя старше. Не чувствовал. Чувствовал себя уставшим, что не одно и то же.
Тридцатое ноября. Пять утра. Кухня «Семнадцати вкусов весны».
Я стоял перед разделочным столом, который за эти месяцы видел такое, что ни один стол в мире не видел, и перебирал в голове меню. Сегодня — ужин. Тридцать восемь подтверждённых гостей, из которых минимум двадцать — маги шестого уровня или близко к тому, и каждый из них в состоянии стереть с лица земли городской квартал. Некоторые — два квартала. Один, если верить слухам, — целый район.
И всех их нужно было накормить.
Вот это — задача, которую я понимал.
Mise en place.
Первое правило любого шефа: прежде чем готовить — подготовь всё. Каждый ингредиент на своём месте, каждый инструмент под рукой, каждый этап продуман от начала до конца. Это не изменилось за полгода. Просто подготовка теперь включала кое-что, о чём Эскофье и Бокюз не писали в своих книгах.
Я провёл ладонью по воздуху слева от себя и открыл Лакуну.
Пространство разошлось беззвучно — как расстёгивают молнию на невидимой сумке. Из щели потянуло холодом и запахом, от которого у любого повара подкосились бы ноги: выдержанное мясо, ферментированные сыры, сушёные травы, маринады тридцатидневной выдержки — всё хранилось в собственном карманном измерении, при идеальной температуре, при идеальной влажности, вне времени.
Я запустил руку по локоть и достал первое: кусок говяжьей вырезки. Полтора килограмма, возраст сухой выдержки — сто двадцать дней. В нормальном мире такое мясо стоило бы как подержанный автомобиль. В моей Лакуне оно просто лежало и ждало своего часа.
Мясо легло на доску. Тёмное снаружи — почти чёрная корка, твёрдая и сухая, как кора старого дуба. Но когда я срезал её — внутри обнажилась мякоть такого насыщенного, глубокого бордового цвета, что казалось, она светится.