Стальнов попытался его остановить. И не смог. Мне предстояло сделать так, чтобы останавливать было нечего.
Часы пробили полночь. Двенадцать ударов — тяжёлых, гулких, отдающихся в пустом зале. Последний удар повис в воздухе и медленно растаял.
Первое декабря.
Я допил чай, поставил кружку на стол, начал подниматься. И замер.
Это пришло не сразу. Сначала — лёгкое покалывание в кончиках пальцев, которое я списал на усталость. Потом — давление в висках, слабое, едва заметное, как перед сменой погоды. Потом — ощущение в груди, там, где ихор течёт по венам вместо крови, ощущение, которое я научился распознавать за эти полгода безошибочно.
Фон маны рос.
Не постепенно. Стремительно. Как температура на сковороде, когда забываешь убавить газ. Ещё секунду назад — ноль. Теперь — ощутимое давление, нарастающее с каждой секундой, наполняющее воздух невидимым электричеством.
Где-то рядом формировался аномальный шторм. Я встал.
Первый день. Фактически, первые минуты. И он приходил сюда — к моему ресторану.
«Первый шторм накрыл побережье Шанхая без предупреждения. Небо треснуло, как фарфоровая чаша, и из разлома хлынул свет — не солнечный, не лунный, а свет иного мира, в котором было рождено всё, чего человечество боялось тысячелетиями. Стальнов стоял на берегу и смотрел, как город, возведённый человеческими руками, исчезает в чреве шторма — поглощённый, впитанный, принятый новым миром как часть собственной плоти. И он понял, что войны не будет. Потому что война предполагает равных. А перед ним стоял не враг. Перед ним стояла стихия»
.
Я помнил этот отрывок из книги наизусть. И вот, то же самое произошло вокруг меня самого.
Я стоял и смотрел в окно. А за окном стояли деревья. Гранитные.
Стволы — серые, с розоватыми прожилками полевого шпата, толщиной с железнодорожную цистерну. Кора — не настоящая кора, а рельеф из наслоений минеральных пластов, шершавый, изломанный, с трещинами, из которых сочился тусклый зеленоватый свет. Ветви — известняковые, светлые, матовые, расходились на высоте пятого этажа и уходили вверх, в переплетение каменных крон. Где-то на уровне десятого — кроны смыкались, образуя свод, через который пробивался свет. Мутный, как сквозь матовое стекло.
Высота ближайшего дерева — метров сорок. Следующее — ещё выше. Между ними — каменные лианы, тянущиеся от ствола к стволу, толщиной с мужскую руку, из чёрного эбонита, гладкие, блестящие. И они шевелились. Медленно, едва заметно, но шевелились — тянулись к свету, закручивались, меняли форму.
Эпицентр, если верить аналитическим глифам — в трёх километрах от ресторана. Все произошло за считанные минуты. После появления ядра шторм, выплеснувшись из него, захватил окружающие территории с огромной скоростью, превратив порушенный, но все-таки еще легко читаемый городской пейзаж в хаос каменных джунглей.