Ресторан. Мой ресторан. Полный людей, пришедших не потому, что им больше некуда идти, а потому, что здесь — хорошо. Здесь — безопасно. Здесь — вкусно.
Наследие родителей. Цель, ради которой я отказал подполковнику, торговался с Грачёвым, лез в аномалии и убивал тех, кого нужно было убить.
Я позволил себе одну секунду постоять в дверях кухни и посмотреть на зал. Одну секунду — не больше. Потом вернулся к плите.
Первая подача: хлеб, масло, соль.
Звучит просто. Но когда хлеб — из закваски с трансмутированным железом, с коркой, которая хрустит, как первый лёд на луже, и мякишем, от которого пахнет домом; когда масло — сливочное, взбитое с тимьяном и чёрным чесноком некромантийной ферментации; когда соль — три вида: белая из песка, розовая из гранита, чёрная из древесного угля, — каждая с собственным характером, каждая на отдельном блюдце…
Надя разнесла. Я слышал, как за дверью кухни стих разговор. На три секунды. Потом — тишина другого рода: тишина людей, которые едят и не могут остановиться.
Хмыкнул. Продолжил.
Вторая подача: закуски. Тартар из говядины — сырое мясо стодвадцатидневной выдержки, нарезанное вручную, заправленное желтком, каперсами, корнишонами, горчицей. Рядом — ломтик поджаренного хлеба с трюфельным маслом. В трюфеля были превращены небольшие кусочки чугуна.
Третья: суп. Тыквенный велюте, но с поворотом — я добавил мисо и обожжённый имбирь. Текстура — бархат. Вкус — сладкий, солёный, острый, умами — все четыре базы одновременно, сбалансированные до состояния, при котором ни один вкус не перетягивал, но каждый был слышен.
Четвёртая: лосось в мисо. Корка — тёмная, карамельная, горьковато-сладкая, с хрустом. Рыба — нежная, маслянистая, расслаивающаяся на розовые хлопья. Гарнир — рис, приготовленный в бульоне из даши, с каплей рисового уксуса и кунжутом. На тарелке — мазок васаби, настоящего, из корня, который вырастил Олег.
Пятая: стейк. Это было главное. Кульминация. Всё, ради чего стоило перерождать кровь в ихор, осваивать шесть школ магии и полгода сражаться за право оставаться поваром в мире, который в поварах не нуждался.
Я положил стейки на раскалённый чугун. Шипение, дым, запах — мясной, карамельный, с дымком от сигилла «равномерности», который делал корку идеальной по всей поверхности, без единого непрожаренного пятна. Перевернул через сорок секунд. Снял через двадцать. Положил на тёплую тарелку.
Разрезал один — проверить. Нож вошёл без усилия, и мясо разошлось само, обнажив внутри нежно-розовую, почти малиновую мякоть с тонкой коричневой каймой по краю. Сок не вытек — остался внутри, удержанный отдыхом и точной температурой.