— Увы, но это истинная правда, — подтвердил Голицын. — Вспоминать крайне неприятно, посему буду предельно краток. Он вышел к нашим преследователям с крестом в руках, жертвуя собой и тем самым изрядно задержав погоню. На этом кресте красные латышские стрелки, посланные за нами большевиками, его и распяли. Кстати, убийство было задумано петроградскими властями изначально, притом всей царской семьи, включая детей. С этой целью большевики и попустительствовали побегу на первоначальном этапе. Вот только далее пошло не по их плану. Хотя главного они добиться сумели.
— Я уже слышал об этом, однако… Согласитесь, распятие на кресте звучит слишком невероятно, чтобы бездоказательно в него поверить, — недоверчиво уставился на него Виттельсбах.
В его мозгу, с младых лет пропитанном идеей о безоговорочном подчинении властям и незыблемом порядке, который не просто нельзя нарушать, но и помышлять об этом — преступление, не укладывалось сообщение князя. Вдобавок такая дикая казнь, отдающая даже не средневековьем, а каким-то запредельным первобытным варварством… Было отчего усомниться.
Виталий сунул руку в вещмешок и, достав ещё одну газету, протянул её генерал-фельдмаршалу.
— Я видел это, — буркнул тот. — Но сомнения у меня остались. Эти газетчики ныне стали столь виртуозны в изготовлении фальшивок, именуемых новомодным словечком «монтаж»…
— Даю слово офицера: снимок сделали лично при мне в тот день, когда мы отбили тело царя у латышей. По счастью, в станице отыскался фотограф, успевший запечатлеть Николая Александровича до его снятия с креста.
— Ungehört [12] , — после длительной паузы прошептал потрясённый Виттельсбах и вдруг спохватился. — Позвольте, вы сказали «сделан при вас». Не означает ли оно…
— Совершенно верно, — подтвердил Виталий. — Я был заместителем начальника конвоя, сопровождающим царя и его семью во время побега. Всех остальных нам спасти удалось, но Николая Александровича… Мы не смогли воспрепятствовать его намерению добровольно предаться в руки преследователей, поскольку он нас обманул. Кстати, сдаётся, это был единственный обман в жизни государя, — он тяжело вздохнул и напомнил: — А ведь стоило ему нарушить своё обещание, данное союзникам, согласившись полутора годами ранее на предложенный Германией сепаратный мир, ни его отречения, ни его гибели не было бы. Однако он остался верен своему слову…
— Это меня и пугает, — мрачно произнёс Виттельсбах. — Увы, но он дал его нашим врагам, следовательно, его сын просто обязан… — он, не договорив, развёл руками, пытливо глядя на Голицына.