— Вот и отпустила, — донеслось до меня. — А теперь что? Губами вам до моих ног не дотянуться, но ежели непременно поцеловать хотите, то… — и взгляд, призывающий быть посмелее.
Ах, так! Ну что ж, нынче — мой день, имею право.
— Хочу, — хрипло выдавил я и, сам ужасаясь собственной наглости, но не собираясь отступать, продолжил: — Причастите меня, Машенька.
— Причастить⁈ — изумилась она, чуть растерявшись.
— Но ведь у меня нет ни кагора, ни…
— Это неважно. Ваши губы куда слаще и пьянят похлеще любого вина.
Странно. Ясно же сказали, что пули в сердце нет, а чего ж оно так бухает в ожидании ответа? Впрочем, ответа и не последовало. В смысле, словесного. Зато был иной, и куда красноречивее.
Целоваться Маша не умела вообще, иначе не поплыла бы от самого первого поцелуя. А на втором она и вовсе чуть не потеряла сознание. Во всяком случае, зрачки стали закатываться. Но девушка оказалась упрямой. Лёгкая передышка — и снова «в атаку». Причём и научиться кое-чему успела — стала отвечать мне.
А вот проэкзаменовать усвоенное на четвёртом поцелуе я не успел. Малину испортил… Бьюкенен. Точнее, вначале послышался возмущённый голос за дверью. Или нет, судя по акустике, вопль. Притом выдающий в своём праведном возмущении эдакий кишмиш из английских и русских слов.
Время от времени дипломата прерывали степенными увещеваниями. Скорее всего конвоир, стоящий на страже у дверей. Он поначалу деликатно басил, что не может пропустить, без дозволения не положено, но под конец не выдержал, повысив голос:
— Да мне плевать, хто ты такой, ваш бродь. Хоша англичанин, хоша ефиоп. Можа тот и поумней бы был, давно бы понял, что коль не велено, так уж не велено, — и чуть погодя, после паузы. — А вот енто ты здря. Я ж и ответить могу, ежели сызнова трепыхаться учнёшь. Прямо по твоей аглицкой роже.
Пришлось оторваться от чертовски увлекательного занятия, пояснив шёпотом, что этот дядя нипочём не уймётся, если его не впустить. Поэтому я предложил сделать небольшой перерыв.
Мария торопливо закивала и, слегка пошатываясь, пошла к двери. Правда, открыв её, впустила дипломата не сразу, эдак по-хозяйски отчитав его, пусть и слегка. Дескать, как вам не стыдно, раненый уже засыпать стал, а тут вы.
Но Бьюкенену было не до извинений. Наскоро повинившись и даже не замедлив при этом шага, он метнулся ко мне и, остановившись подле, торопливо затарахтел:
— Прошу вас поверить, светлейший князь, но к оному покушению мы не причастны. Совершенно! И я готов вам поклясться в том чем угодно!
Стало смешно. Почему-то я и без того был уверен, кто именно при чём, а кто не при делах, вроде этого, застывшего сейчас перед мной. Наглы, конечно, народ паскудный, всего ожидать можно, любого свинства, любого скотства, если оно им выгодно. Гибель по меньшей мере одного из российских монархов точно на их совести. Я про Павла I. Да и распятие Николая Александровича тоже. Пускай вина и косвенная.