И попросил позвать Машу. В конце концов, я не просто вправе попрощаться с любимой. Я обязан это сделать, дабы сдержать собственное обещание и сказать ей всё, что давно собирался. А заодно наплести чего-нибудь несусветного, чтоб не сильно переживала, когда меня не станет. Типа: прости, срочно отзывают наверх, командировка закончилась, а иначе я бы… Ну и обнадёжить. Мол, попрошу, чтоб вернули обратно, а уж там как небесное начальство решит. Но даже если нет, то…
Словом, попытаться заранее успокоить…
Маша-Машенька давно уселась подле, а я молчал, не зная, с чего начать. И рана в сердце, как назло, заболела. Напоминает, значит: заканчивается отсрочка. Цигель, цигель, ай-люлю, поторапливаться надо.
Я же никак слов подыскать не могу. Первых. Самых главных. Вот чудно, вроде бы мозги последними должны отключаться, а у меня и здесь не как у нормальных людей. Хотя понятно — ангел ведь. Притом нестандартной расцветки.
Значит, остаётся одно. Ну да, поговорить о её необыкновенной красоте. В этом отношении все женщины одинаковы — готовы слушать часами. Причём весьма терпеливо, не перебивая. Благо, мне так давно хотелось сказать, что я чувствую, когда её вижу.
И сказал.
Маша по-прежнему молчала. Правда, слёзы у нее текли всё время. Ручьём. Видно, в отличие от своих чересчур экзальтированных сестёр, она Боткину поверила и потому смотрела на меня, прощаясь.
Кстати, непонятно, отчего Шавельский до сих пор и сам не пришёл, и не прислал никого? Вроде положено перед смертью грехи отпустить и обряд какой-то провести. Отпевание, кажется. Впрочем, неважно. Главное, вместо попов тишина. Странно.
Ну и ладно, так помрём — без свечей, молитв, кадил и исповеди. В конце концов я — ангел, пускай и серый, а потому мне можно. Хотя нет, в одном грехе покаяться надо. И не важно, что священника нет. Зато рядом именно тот человек, перед которым я виноват. И мне его прощение куда дороже, чем стандартный ответ попа.
Так и сказал:
— А ещё я покаяться перед вами хочу, Мария Николаевна, в грехе тяжком.
— Передо мной⁈
— Именно. Виноват я перед вами страшно.
— Чем же? — пролепетала она изумлённо.
— Тем, что столько времени было, а я так и не отважился сказать, какие чувства к вам испытываю. Уйма важных дел — не оправдание. И моя робость — вдруг старшие сёстры откажут — тоже. Когда любишь — медлить нельзя. И бояться тоже, ибо оное — грех тяжкий, каковой надлежит отпускать не священнику, но человеку, перед кем виновен. То есть вам. Эх, жаль к ногам вашим губами припасть не могу, а так хочется.
Господи, как же у неё глазищи засверкали. Синева небесная. А щёки кумачом полыхают, а блаженная улыбка обнажает безупречно белые зубы. Прямо тебе российский триколор. Да под таким стягом, как Марков говорил, хоть к чёрту на рога, хоть с дьяволом в бой — ничего не страшно.