А детей?.. Он забрал их с собой. На церемонию. Я знала это. Чувствовала кожей. Они были там, на этом празднике лжи и предательства. И, может быть… может быть, Арина несла подол её платья. А Лариса наклонялась и шептала: «Скоро ты будешь звать меня мамочкой».
В груди что-то хрустнуло. Я прижала ладонь к животу, потому что мне казалось, что внутри меня всё рушится. Внутри… ничего не осталось. Только я. И эта тишина. И их лица.
На обложке. Вместо меня.
Я не помню, как оказалась на полу.
Не помню, как кричала, как рвала ногтями одеяло, как головой упала на холодные плитки, как слёзы перемешались со слюной, и из меня выливалось нечто большее, чем боль – выливалась душа. Опустошённая, обугленная, пустая. Я билась в этом аду, пока тело не обмякло, пока сердце не превратилось в медленный, тягучий камень под рёбрами. А потом – тишина.
И я очнулась. Сухо. Без рыданий. Без слёз.
Просто лежала и смотрела на потолок, где в трещинке змеилась тонкая паутинка, и вдруг поняла: так больше нельзя. Я умираю. Я исчезаю.
Меня никто не убивает – меня просто не спасают. И если я не встану, не двинусь, не начну действовать, если не начну бороться – меня не станет вовсе. Ни здесь. Ни в памяти детей. Ни в себе самой.
Саид не сломал меня. Он заставил меня вывернуться наизнанку, сжечь до тла всё, во что я верила, и теперь – на пепле – я должна построить новую себя. Ту, кто не просит. Ту, кто не плачет. Ту, кто живёт, потому что иначе – смерть.
Я медленно встала. Колени дрожали, ладони были ссадины, волосы сбились в мокрые спутанные пряди. В зеркале – я. Чужая. Бледная. С жёлтыми синяками под глазами и выражением… чего? Отрешённости? Нет. Решимости.
Если он думал, что я сдамся – значит, он забыл, с кем жил. Значит, он забыл, что я не из тех, кто сдаётся. Даже если в голосе нет больше звука, а в теле – сил.
Я подошла к окну. Решётки всё так же мерцали в солнечном свете, будто насмехаясь. Но я больше не смотрела на них с отчаянием. Я смотрела на них как на задачу. На слабое звено. На цель.
Моя тюрьма станет моей ареной.
Мой страх – моим оружием.
А боль… боль я сохраню при себе.
Потому что люблю ублюдка, разрываюсь от боли, но люблю и как выдрать эту любовь из себя, как вытравить ее, как сделать так чтобы ненависть ее сожрала?!
Я стала тише. Невидимее. Пластичнее.
Не от бессилия, нет. От необходимости. От выживания.
Боль притупилась. Стала другим – радаром, каким-то новым слухом, новым зрением. Я больше не рыдала – я считала. Засекала. Слушала. Ждала. Я сбегу отсюда! Я найду дорогу на свободу. Должна. Иначе меня здесь ждет смерть.