Рогов поправлялся. Уже сидел в кровати, требовал докладов, ругался на лекарей, не дававших вставать. Марков лечил раненых, считал потери, хоронил мёртвых. Сорок семь могил выросло на кладбище за церковью. Сорок семь крестов.
А я ждал. Смотрел на восток, на горы, откуда не приходил Финн.
На десятый день в дверь постучал Луков. Лицо у него было странное — не то радостное, не то испуганное.
— Там это… — Он мотнул головой на дверь. — Финн вернулся.
Я выскочил на крыльцо. Финн стоял посреди двора, обросший, грязный, с дикими глазами. Одежда висела лохмотьями, лицо заросло щетиной до самых глаз. В руках он держал мешок. Обычный холщовый мешок, какие носят припасы.
— Принимай гостинец, — сказал он и бросил мешок к моим ногам.
Мешок глухо стукнулся о землю, и из него что-то выкатилось. Круглое, тёмное, с рыжими волосами.
Голова индейца, старая и покрытая шрамами, смотрела на меня пустыми глазницами.
Я стоял над ней долго. Минуту, две, может, больше. Смотрел в это лицо, которое ненавидел так сильно, что, казалось, сама земля должна была гореть под ним. Мёртвый Чёрный Волк не был страшен. Только жалок. Обычный мертвец с остекленевшими глазами и отвисшей челюстью.
— Как? — спросил я наконец.
— Выследил в горах. — Финн сплюнул под ноги. — Они разбили лагерь у большого озера, думали перезимовать. Я три дня лежал в снегу, ждал, пока он отойдёт по нужде. Сто шагов, чистое небо, ни ветерка. Одним выстрелом.
Я поднял голову, посмотрел на ирландца. Он стоял, покачиваясь от усталости, но в глазах горел тот особый огонь, какой бывает у людей, выполнивших клятву.
— Спасибо, Финн. Ты спас нас всех.
— Я отомстил.
Я велел накормить его, отправить в баню, дать выспаться. А сам приказал закопать голову за оградой кладбища, в яме, без креста, без имени. Пусть лежит в земле. Никто не придёт молиться на эту могилу.
Вечером я стоял на стене и смотрел на запад, где за горизонтом угадывался океан. Там, за водой, ждали новые враги. Англичане, потерявшие эскадру и отряд инструкторов. Американцы, которым не давали покоя наши земли. Мексиканцы, вечно колеблющиеся, готовые предать при первой выгоде.
Но сегодня врагов стало меньше на одного. Самого опасного. Самого хитрого. Самого живучего.
Луков поднялся на стену, встал рядом, закурил трубку. Дым поплыл над частоколом, смешиваясь с вечерним туманом.
— Думаешь, теперь заживём?
— Нет, — ответил я. — Теперь только начинается. Томпсон был солдатом, но за ним стояли другие. Корабли, пушки, армия. Они придут. Вопрос только — когда.
— И что будем делать?
— Готовиться. — Я повернулся к нему. — Ковать пушки, лить ядра, растить хлеб, копить золото. Укреплять стены, учить людей, договариваться с соседями. И ждать. А когда придут — встретить. По-русски.