Луков кивнул, но в глазах его осталась тоска.
— Хоронить будем?
— Здесь. С почестями.
Я встал, подошёл к телу молодого казака. Его нашли у подножия скалы, разбитого, но с лицом, обращённым к небу. Я закрыл ему глаза, поправил сбившуюся рубаху.
— Прости, парень. Не уберег.
Сзади подошёл Токеах. Индеец был весь в крови — своей и чужой, но стоял прямо, только глаза провалились глубоко, как у человека, заглянувшего в бездну.
— Чёрный Волк ушёл, — сказал он. — Увёл своих воинов в горы. Мы не догоним.
— Пусть уходит. Передай ему через пленных: если он ещё раз придёт на эту сторону — я перебью всех. До последнего. Сам помру, но их на фарш пущу.
Токеах кивнул и отошёл. Солнце клонилось к закату, окрашивая долину в багровый. Отряд готовился к обратному пути. Раненых укладывали на носилки, убитых — в общую могилу, которую рыли у подножия холма. Я стоял над ней, когда первые комья земли упали на тела, и в голове моей не было мыслей — только пустота и тяжесть, какую не унести на плечах.
Мы победили. Но цена этой победы была такой, что радости не осталось. Только долг — перед мёртвыми, перед живыми, перед теми, кто остался за хребтом и ждал возвращения.
Я развернулся и пошёл к отряду. Дорога домой начиналась здесь, среди пепла и крови, среди могил тех, кто не вернётся никогда. Но дом ждал. И я должен был привести туда тех, кто ещё мог идти.
Три дня мы выбирались из гор. Три дня ада, когда люди падали и не вставали, когда раненые бредили и умирали прямо на носилках, когда кони срывались в пропасть, увлекая за собой гружёные тюки с трофейным оружием.
Рогова несли на специально сделанных волокушах. Подполковник держался молодцом — молчал, только зубы скрипели, когда волокуши подпрыгивали на камнях. Его солдаты шли рядом, готовые в любую минуту прикрыть командира.
Луков вёл бойцов в арьергарде. Штабс-капитан за эти дни осунулся, почернел, но глаз не смыкал. Токеах с оставшимися индейцами шёл впереди, разведывая дорогу. Потеряв больше половины своих людей, индеец стал ещё молчаливее, ещё страшнее. В его глазах застыла такая пустота, что я отводил взгляд.
На третий день, когда показалась наша долина, люди закричали. Кричали, плакали, смеялись — всё сразу. Я стоял на краю обрыва и смотрел вниз, на Русскую Гавань. Крошечная, деревянная, с дымящими трубами — и такая родная, что горло перехватило.
— Дома, — сказал Луков, подходя.
— Дома, — ответил я.
Мы спустились в долину к вечеру. Ворота распахнулись, люди высыпали навстречу. Женщины искали мужей, дети — отцов. Крики радости смешались с плачем, и в этом гаме тонули даже голоса командиров, пытавшихся построить отряд.