Сборы в дорогу — это всегда ревизия жизни. Ты укладываешь в чемодан не просто вещи, а то, кем собираешься быть в новом месте.
В квартире на Покровке царил тот особый, нервный, но деловитый беспорядок, который предшествует долгой командировке. На широкой тахте лежал раскрытый «трофейный» кожаный чемодан, поглощающий рубашки, свитера и белье.
Владимир Игоревич двигался по комнате выверенными маршрутами: шкаф — стол — чемодан. Он собирался быстро, по-солдатски, сказывалась память тела, привыкшего к походной жизни.
— Шерстяные носки взяла, — Аля, стоя у комода, сворачивала клубки серой пряжи. — На Урале климат резкий. В цеху жарко, выйдешь — продует. Не хватало еще воспаления легких.
— Не продует, Аль. Я заговоренный, — улыбнулся Владимир, укладывая поверх одежды самое ценное — стопку книг (Станиславский, Эйзенштейн и пара технических справочников по металлургии) и ту самую синюю папку с переписанным сценарием «Сплав».
Теперь эта папка выглядела иначе. Она разбухла от вклеенных листов, пометок на полях и схем мизансцен. Это была уже не макулатура Кочетова, а партитура будущей битвы.
Юра сидел в своем манеже, грыз резиновую игрушку и внимательно наблюдал за отцом. В его взгляде читалось недоумение: почему этот большой и теплый человек, который так смешно делает «козу», опять превращается в человека в пальто?
Владимир подошел к манежу, подхватил сына на руки. Юра пах молоком и теплым сном.
— Ну что, директор? — спросил Владимир, глядя в синие глаза сына. — Остаешься за старшего. Маму не обижать, кашу есть, расти. Я привезу тебе кусок настоящей уральской руды. Будет у тебя свой камень.
Юра серьезно схватил отца за нос.
— У-у! — сказал он утвердительно.
— Вот именно. У-у.
Аля подошла, забрала ребенка, прижала к себе. В её глазах стояли слезы, но она улыбалась. Она знала правила игры. Быть женой режиссёра в 1948 году — значит уметь ждать и не задавать лишних вопросов.
— Ты береги Степана, — тихо сказала она. — Он сейчас как оголенный провод. Если сорвется…
— Не сорвется. У него теперь цель есть. Он землю рыть будет, лишь бы этот фильм получился.
В прихожей раздался требовательный звонок. Три коротких.
— А вот и он, — Владимир глянул на часы. — Точен, как швейцарский хронометр.
Он открыл дверь.
На пороге стоял Степан. И это был уже не тот Степан, который кормил голубей в сквере. Это был Степан-воин. Выбритый до синевы, в свежей гимнастерке, от которой пахло утюгом, с вещмешком за плечами и кофром с камерой в руке. Его глаза горели лихорадочным, злым азартом.
— Готов, командир? — спросил он с порога, даже не поздоровавшись. — Машина внизу. «Студер» с оборудованием уже на вокзал ушел. Нам бы не опоздать.