Внизу их ждала служебная «Эмка». Водитель курил у капота.
— На Казанский? — спросил он, выбрасывая папиросу.
— На Урал, браток, — ответил Степан, распахивая заднюю дверцу. — К самой Хозяйке Медной горы в гости.
Машина рванула с места, вливаясь в поток Садового кольца. Владимир смотрел на мелькающие дома Москвы и думал о том, что эта командировка будет самой сложной в его жизни. Потому что на этот раз он снимал не о прошлом, которое знал, а о настоящем, которое должен был изменить.
Поезд подходил к Магнитогорску глубокой ночью, но темноты за окном не было. Небо над горизонтом казалось воспаленным, багрово-красным, словно где-то там, за грядой невидимых гор, всходило не солнце, а гигантская, расплавленная луна. Низкие тучи, подсвеченные снизу доменными печами, напоминали кровоподтеки на теле атмосферы.
Владимир Игоревич Леманский стоял у окна в коридоре вагона, прижавшись лбом к холодному стеклу. Вибрация колес здесь, на стыках уральских рельсов, казалась жестче, грубее, чем в Европе.
— Планета Марс, — хрипло сказал подошедший сзади Степан. — Или преисподняя. Смотри, Володя, снег серый.
Действительно, в свете станционных фонарей было видно, что сугробы вдоль путей покрыты плотным слоем графитовой пыли и сажи. Здесь, в сердце советской индустрии, зима носила траур.
На перроне их встретил ветер — резкий, пахнущий серой, горячим шлаком и железом. Этот запах забивался в нос, оседал на губах металлическим привкусом.
Встречающий был под стать пейзажу. Директор комбината товарищ Журавлев, грузный мужчина в кожаном пальто и каракулевой папахе, руку пожал так, словно хотел проверить прочность костей столичных гостей.
— Добро пожаловать в Кузницу, — буркнул он без улыбки. — Сразу предупреждаю: нянчиться с вами некому. У меня план горит. Сталь — это хлеб войны и мира, товарищи артисты. Если будете мешать процессу — вышвырну за проходную вместе с вашей шарманкой, и никакой Большаков мне не указ.
— Мы не мешать приехали, товарищ Журавлев, — спокойно ответил Владимир, глядя в колючие глаза директора. — Мы приехали вашу сталь в вечность записать.
— Вечность… — хмыкнул Журавлев, садясь в свой «Виллис». — Вечность у нас в каждой плавке. Ладно, по машинам. Поселим вас в инженерном бараке. Гостиница на ремонте, да и нечего вам там делать. Ближе к производству будете.
Барак оказался длинным деревянным строением, насквозь пропитанным запахом дешевого табака и мокрых валенок. Но внутри было тепло — батареи жарили немилосердно, теплоэнергии здесь не жалели.
Владимиру и Степану выделили небольшую комнату с двумя железными койками. Обстановка спартанская: стол, два стула, шкаф, графин с водой.