— Но, Владимир Игоревич, — обиженно начал Белов. — Это же условность искусства… Мы сыграем…
— В задницу условность! — рявкнул Леманский так, что даже привычные ко всему работяги обернулись. — Здесь металл кипит при температуре полторы тысячи градусов! Здесь люди горят! А ты мне оперетту устраиваешь?
Владимир огляделся. Его взгляд выхватил из полумрака фигуру реального сталевара. Это был мужик лет пятидесяти, жилистый, страшный, как леший. Его лицо было цвета старого кирпича, изрытое оспой и шрамами от ожогов. Ватник на нем был прожжен в десяти местах, а руки напоминали корни векового дуба.
— Дядя Миша! — крикнул Владимир (он успел познакомиться с бригадиром накануне). — Иди сюда!
Сталевар подошел, вытирая пот грязной тряпкой. От него пахло серой и тяжелым мужским потом.
— Чего надо, начальник? — прохрипел он.
— Покажи этому… артисту, как лопату держать. И как на огонь смотреть.
Дядя Миша смерил Белова презрительным взглядом, от которого заслуженный артист поежился.
— Ну, гляди, барин.
Сталевар взял инструмент. Его движения были скупыми, экономными, но в них чувствовалась чудовищная скрытая сила. Он подошел к самому пеклу, не щурясь. Заглянул в глазок. Резким движением кинул добавку в жерло.
— Огонь уважать надо, — сказал он, обращаясь к Белову. — Он живой. Ты с ним не заигрывай, он фальшь чует. Сожрет.
Владимир повернулся к группе.
— Съемка отменяется.
— Как отменяется? — ахнул Рогов. — График! Пленка!
— Плевать на график. Пока эти двое, — он указал на актеров, — не станут похожи на людей, я камеру не включу. Степа, убери аппарат.
Он подошел к Белову и Людмиле вплотную.
— Слушайте меня. С этого момента вы не артисты. Вы стажеры. Белов, поступаешь в распоряжение бригады дяди Миши. Будешь подносить шихту, мести шлак, подавать инструмент. Всю смену. Людмила, марш на кран, к тете Вале. Смотри, как она рычаги дергает. Как у нее спина болит к концу дня.
— Но Владимир Игоревич… — пискнула Людмила. — У меня же маникюр…
— Маникюр срезать. Лица не мыть. Спать здесь, в каптёрке. Через три дня я на вас посмотрю. Если увижу в глазах страх или скуку — отправлю в Москву первым поездом. И напишу в Министерство, что вы профнепригодны. Всё, выполнять!
Степан, наблюдавший за этой сценой, довольно хмыкнул.
— Круто ты их, Володя. По-фронтовому.
— Иначе нельзя, Степа. Здесь врать нельзя. Здесь сталь. Она чистоту любит.
Через три дня актеров было не узнать. Белов осунулся, под глазами залегли тени, руки были в ссадинах и въевшейся грязи, которую не брало никакое мыло. Людмила сломала два ногтя, её прическа превратилась в воронье гнездо, спрятанное под косынкой, но в глазах появилось что-то новое. Усталость. Настоящая, тяжелая усталость.