— Камера! — скомандовал Владимир.
Теперь задача была технической. Снять ад так, чтобы он выглядел красиво.
В цеху было темно для малочувствительной советской пленки, но в то же время слепяще ярко от расплавленного металла. Контраст был чудовищным. Лица актеров на фоне печи проваливались в черноту, превращаясь в силуэты.
— Света не хватает! — орал Степан, мечась с экспонометром. — «Диги» не пробивают! Тут объем как в соборе! Мне нужно заполнение!
Осветители таскали тяжелые «юпитеры», но их лучи тонули в дымном воздухе цеха.
— Зеркала! — вдруг крикнул Степан. — Володя, помнишь Берлин? Лестницу? Нам нужны зеркала!
— Где ты тут зеркала возьмешь? — усомнился Рогов. — Трюмо из общаги притащишь?
— Железо! — глаза Степана лихорадочно блестели. — Полированная сталь! Листы!
Они нашли на складе готовой продукции листы нержавейки. Бригада осветителей под руководством матерящегося, но увлеченного Степана затащила эти листы на галереи, расставила вокруг печи.
— Работаем на отражении! — командовал Степан. — Ловим свет от плавки и кидаем его обратно на лица!
Когда открыли заслонку и из печи хлынул поток света, он ударил в стальные листы. Те, как гигантские рефлекторы, перенаправили лучи, залив площадку мягким, вибрирующим, живым светом.
— Гениально… — прошептал Владимир, глядя в видоискатель.
В кадре лицо Белова (теперь уже Иванова) светилось. В его глазах плясали тысячи огненных зайчиков. Пот на лбу сиял как бриллиантовая россыпь.
Степан работал как одержимый. Он лез с тяжелой камерой туда, куда рабочие боялись подходить в защитных костюмах.
— Ближе! — рычал он сам себе. — Еще ближе! Мне нужна фактура! Мне нужно, чтобы зритель жар почувствовал!
Он стоял у самого желоба, по которому текла огненная река. Ватник на нем начал дымиться. Владимир подскочил сзади, схватил оператора за пояс, удерживая его от падения.
— Степа, сгоришь! Оптика поплавится!
— Не поплавится! Это немецкое стекло, оно закаленное! Держи меня, Володя! Держи крепче!
Степан снимал искры. Они летели прямо в объектив, оставляя на пленке трассеры, похожие на рождение галактик. Он снимал кипение стали, её живую, маслянистую плоть.
Он снимал не для Сталина и не для Большакова. Он снимал для Хильды. Он хотел показать ей этот огонь. Показать, что он, Степан, прошел через этот ад и очистился.
— Снято! — выдохнул он, отваливаясь назад, в безопасную зону.
Лицо оператора было красным, брови опалены, но он улыбался счастливой, безумной улыбкой.
— Есть кадр, Володя. Есть. Это космос.
Кульминацией съемок должна была стать сцена аварии. По сценарию (новому, написанному Владимиром) прогорал свод печи, и герой бросался устранять прорыв.