Единственным делом, от которого я отгораживаю себя как могу, остаётся научный проект, финансируемый Давидом. Не могу себя заставить прийти в лабораторию и сесть вместе с командой за расчёты. В каждой формуле, в каждом знаке я вижу… Е го . Себя с ним. Наши счастливые лица. В каждой цифре улавливаю отголоски той эйфории, что окутывала нас словно одеялом и травила нам разум.
Эти воспоминания, вопреки сладкому послевкусию, омертвляют моё настоящее. Кажется, что нигде больше у меня не получится отхватить даже горстки былого тепла, чувственности и любви. Моя жизнь будто застряла где-то между невесомостью и чёрной дырой, и я не знаю, где выход.
Кафедра кишит разговорами: кто-то обсуждает семейные посиделки на ближайшие выходных; кто-то жалуется на нерадивых студентов, дружно решивших закрыть за день все долги по учёбе; кто-то переживает за летний отпуск; кто-то показывает коллегам фотографии детей и внуков, живущих заграницей. Стараюсь вести себя как можно отрешённо и тихо, но коллеги то и дело пытаются вовлечь меня во всеобщий гомон.
— Извините, у меня срочная встреча, — устав отбиваться от настойчивых коллег, я надеваю на себя маску невозмутимости и впопыхах сбегаю из переполненного помещения.
Никто не должен видеть, что под этой маской страдает и без остановки плачет моя душа. Ускоренным шагом спускаюсь по лестнице, прячусь со своим одиночеством в толпе студентов. Я сама изгнала Давида из своей жизни, заблокирован в сети, но всё равно продолжает тайком проникать в мои сны. Как Питер Пен зовёт меня ночами туда, где нет ни боли, ни страха, ни осуждений… В мир грёз, мечтаний и полной свободы.
Качаю головой и спешу к выходу. Тёплый майский ветер приятно щекочет кожу, отгоняя из головы тяжёлые мысли. Я почти готова улыбнуться солнцу, но тут вижу… его.
У моей машины в небрежно застёгнутом пиджаке, переминаясь с ноги на ногу стоит Виталик. Мой всё ещё муж.
Останавливаюсь в нескольких метрах, поджимаю губы. Пусть знает, что я не рада встрече. Совсем.
— Здравствуй, Марина, — он первый делает шаг. — У тебя сейчас окно? Можем поговорить?
В голосе Виталика нет ни капли наглости, ни привычной бравады. Только усталость и какая-то… безнадёжность, что ли.
Где-то внутри у меня вспыхивает холодный огонь — ярость, усталость, омерзение. Стискиваю ремешок сумки.
— А нам есть о чём разговаривать? — огрызаюсь. — Или ты придумал новые нелестные эпитеты в мою сторону и явился их озвучить?
Виталик чуть морщится. Мгновение колеблется, но всё же сглаживает:
— Никаких эпитетов, Марин. Просто спокойно поговорим десять минут, как взрослые люди. Пожалуйста.