Виталик недовольно стискивает губы.
— Хорошо, — говорит после паузы. — Давай по-взрослому.
Что-то я сомневаюсь. «По-взрослому» по версии Виталика больше похоже на «дай мне выговориться и смирись». Именно так жила мы и жили последних двадцать пять лет. Он говорит, а я молчу. Он обижает, а я пытаюсь объяснить доходчиво. И что в итоге вышло? Он предал, а виноватой осталась я.
Больше так не будет. Я не поддамся. Скрещиваю руки на груди, давая понять, что разговаривать намерена коротко и по существу.
С момента нашей встречи в руках Виталика зажата тонкая папка. Он нервно разглаживает её, перед тем как опустить на середину стола.
— Держи, — бурчит он, толкая папку ближе ко мне.
Скосив взгляд, вижу знакомую гербовую печать через тонкий пластик обложки. Сердце невольно сжимается, словно кто-то туго затянул на нём ремень.
— Что это? — спрашиваю холодно, сё ещё не торопясь открывать столь таинственный презент.
Виталик откидывается на спинку стула, тяжело вздыхает.
— Нас официально развели.
Не дышу.
Сжимаю пальцы, чтобы не дрожали. Медленно, но всё же раскрываю папку. Сканирую взглядом бумаги: судебное решение, подписи, печати. Ни одного слова о полученной боли. Ни строки о том, как это — жить двадцать пять лет вместе.
Нас больше нет. Вычеркнули простой шариковой ручкой. Ампутировали. Безжалостно. Чисто. Официально.
— Что изменилось? — долго смотрю на строки, а потом — на мужа. — Ты же не хотел.
Он ёрзает на стуле, расстёгивает верхнюю пуговицу на рубашке, потирает устало шею.
— Дашка, — бормочет, — уломала.
Сердце в груди делает медленный переворот. Имя дочери в последние дни звучит для меня как удар колокола в пустом храме.
— После того увидела нас с Ксенией, она такого мне наговорила… — он замолкает и переводит взгляд к окну. Поджимает губы. Наверное, вспомнил как всё было тогда. — Я не знал, что Даша знает столько крепких выражений. У меня механики на СТО так не матерятся.
Не могу сдержать улыбки. Дочь у нас с огоньком. Умеет в нужный момент выдать так, что даже воздух трещит.
— Она будто за гаражами росла, а не в приличной семье, — продолжает бубнить Виталик, качая головой.
— Иногда интеллигентность — это просто маска, — отзываюсь негромко, снова листая бумаги о разводе.
Всё ещё не верю, что это не сон.
Какое-то время мы молча сидим за столом.
— Помнишь, — внезапно начинает Виталик, — как она в пять лет на ёлке в детском саду закатила истерику, потому что ей дали роль снежинки, а она хотела быть Золушкой?
Усмехаюсь.
Конечно. Помню. Надев пышную юбку и обсыпавшись мамиными блёстками, Дашка тогда гордо встала посреди сцены перед воспитателями и потребовала переписать сценарий.