Не хочу снова пускать его в своё пространство, даже на миллиметр. Но какая-то крошечная часть меня — памятуя о хороших моментах прошлого — тем не менее поддаётся…
Тихо вдыхаю.
— Пять, — бросаю холодно и киваю в сторону студенческого кафе.
Кафе, как обычно, встречает ароматами свежих булочек и дешёвого кофе. Эти запахи давно стали атрибутом университетской среды, сродни нескончаемому шуму в аудиториях, скрипу мела по доске, нервным смешкам студентов, собравшихся у аудитории перед началом экзамена.
Зал сегодня непривычно пуст, лишь пара студентов засела в углу с ноутбуком. Похоже сама судьба выступает за нормальный разговор между мной и Виталиком.
Он сразу направляется к прилавку.
— Ты наверняка весь день впроголодь работаешь. Булку с вишней будешь? — оборачивается с улыбкой.
Хмурюсь.
— Мы сюда не за едой пришли.
Улыбка Виталика мгновенно искажается.
— Я просто предложил. Сама потом будешь злиться, что желудок опять прихватило.
Выбираю место у окна, подальше от входа. Если внезапно нагрянет кагала студентов, нас не должно зацепить.
Виталик садится напротив. Смотрит внимательно, немного даже придирчиво. Словно перед ним не я, а задача, которую можно решить парой крепких выражений.
— Послушай, Марин, — начинает он. — Мы с тобой, считай, почти целую жизнь вместе прожили. Давай нормально общаться, а не так, будто на первом повороте ты готова выбросить меня за борт.
Мои губы дёргаются в усмешке. И хватает ведь наглости опять начинать с наездов.
— Тебя никто не выбрасывал, Виталик, — отвечаю спокойно. — Ты сам выпрыгнул.
Он морщится. Упирает локти в стол, пальцы сцепляет в замок.
— Знаешь… я не собираюсь извиняться за то, что ты сама загнала нас на этот лёд. Всё можно было исправить.
Моя рука скользит по краю затёртой клеёнки. Пальцы хоть и дрожат, но моё лицо остаётся непроницаемо. Я — женщина-скала, я всё смогу. Только внутри этой скалы уже давно идут трещины. Не видимые глазу и смертельные.
— Исправить? — тихо переспрашиваю. — Думаешь, можно склеить фарфор, если его с ненавистью бросили на пол?
Виталик вздыхает. И опять не кается. Он не умеет каяться. В нём нет этого механизма, как оказалось. Он может драться, спорить, быть обаятельным, хмуриться, командовать, раздражаться. Но просить прощения? Нет. Это вне его конструкции.
— Ты всегда была упрямой…
— А ты — самодовольным, — рублю в ответ стальным голосом. — Будем и дальше перекидываться обидами, или наконец перейдём к взрослому разговору?
Я никогда не переходила на личности в спорах с мужем, считая этот приём мелочным и гадким. Но сегодня моё терпение на нуле, я готова играть по любым правилам, лишь бы защитить осколки души.