Мысль о Сергее вызывала странную смесь чувств. Да, он вел себя как тиран. Но в его глазах я видела не только гнев. Видела боль. Ревность. И это… это смущало больше всего. Чувство казалось настоящим, не вызванным магией и не навязанным политической необходимостью.
На следующее утро пришло письмо от Изабеллы. Его передала Анн-Мари с абсолютно невозмутимым лицом. «Тетушка» была кратка и язвительна.
‘Дорогая племянница,
До меня дошли тревожные слухи о твоем здоровье. Говорят, тебе прописан строгий постельный режим и полный покой. Крайне огорчена, что твоя неосторожность привела к таким… последствиям. Надеюсь, ты осознаешь всю тяжесть положения и будешь благоразумна. Наше общество, увы, не отличается снисходительностью к легкомысленным поступкам.
Молюсь о твоем скорейшем выздоровлении и возвращении благосклонности Его Величества.
Твоя озабоченная тетушка.’
«Легкомысленные поступки». «Благосклонность». Каждая буква была отточена, как лезвие. Она не просто злилась — она была в ярости. Я одним махом разрушила все ее планы, поставила под удар Сопротивление и потеряла доверие императора. Идиотизм космического масштаба.
Дни потянулись, однообразные и душные. Запертая в четырех стенах, я могла лишь смотреть в окно на ухоженный сад и скучающих гвардейцев. Даже Соня, кажется, затосковала, безучастно лежа на подушке и лишь изредка ворча на доставляемые блюда.
Одиночество давило. Не столько физическое — меня окружали слуги, — сколько моральное. Я была совершенно одна. Без союзников, без друзей, без понимания, что делать дальше. Все мои попытки «точить когти» обернулись против меня.
Через несколько дней ко мне наконец-то пустили фрейлин. Видимо, Сергей решил, что полная изоляция выглядит уж слишком подозрительно. Или просто счел, что я больше не представляю угрозы.
Тем же вечером в мои покои, пахнущие лавандой и тревогой, вошел де Монфор. Он был безупречен, как всегда: темный камзол без единой пылинки, лицо хранило выражение учтивой отстраненности.
— Ваша светлость, — его поклон был безукоризненным, но в глазах плавала та самая хитрая улыбка, которую ненавидели его враги. — Позвольте выразить соболезнования в связи с… неловкой ситуацией.
Он не уточнял, о какой именно «неловкой ситуации» шла речь, но в этом не было необходимости. Слухи о задержании Жан-Люка и моем «домашнем аресте» уже стали главной темой дворцовых пересудов.
— Соболезнования обычно приносят по поводу чего-то безвозвратного, месье де Монфор, — ответила я, не приглашая его садиться. — Я, как видите, жива-здорова. И, насколько мне известно, необходима для благополучия Его Величества. Или врачи ошиблись в своем диагнозе?