В его словах не было прежней напористости, уверенности в своей правоте. Была просьба. И в этой просьбе было больше силы, чем во всех его прошлых приказах.
Слезы, горячие и соленые, выступили у меня на глазах и покатились по щекам. Я не стала их смахивать.
— Я так устала, — прошептала я.
— Я знаю. Я тоже.
И тогда он наконец обнял меня — осторожно, бережно, как что-то бесконечно хрупкое. Я прижалась к его груди, слушая, как бьется его сердце. Обычное человеческое сердце. Больше не отягощенное ни драконьей яростью, ни тяжелой ношей абсолютной власти.
Мы сидели так, глядя в темное окно, за которым медленно гасли огни осадного лагеря коалиции. Кончалась война. Кончалась одна жизнь. И где-то там, в этой ночи, начиналась другая. Хрупкая, неопределенная, полная долгов и сложных решений.
Но мы были вместе. И в этом был самый важный пункт нашего нового, еще не написанного мирного договора.
Я вдруг оторвалась от него и подняла голову:
— Нет. Не могу я всё бросить. Свою школу, людей, которые нуждаются в стабильности, Изабеллу, де Монфора твоего. Его же удар хватит, — сразу два отречения от престола.
— Да уж, — невесело хохотнул Сергей. — А может, и чёрт с ним? Ты… вы, — он нежно положил руку на мой живот, — важнее.
— И это ещё одна причина, — вздохнула я. — Де Монфор, де Санше и медики во дворце знают, что делать с драколингом. У них уже был такой опыт. А что мы будем делать одни с маленьким полудраконом на руках?
— У меня тоже… был такой опыт, — хмыкнул муж в мою макушку.
— Вряд ли он имел отношение к родам. Прости, Сереж, но я хочу быть уверена, что все пройдет без происшествий.
— Значит… остаемся?
— Значит, остаемся, — эхом подтвердила я.
Он сказал, глядя в темноту:
— Тогда завтра я объявлю об отречении в твою пользу. Начнутся переговоры о формировании Совета. Будет тяжело. Многие не этого не примут.
— Я знаю, — сказала я, закрывая глаза. — Но мы справимся.
Это звучало как клятва. Или как молитва. Или просто как констатация факта, в которую мы оба отчаянно хотели верить.
С балкона открывался чудесный вид на сады в пригородах. Воздух был свеж и прозрачен, пах морем, липами и дымом — на южных окраинах восстанавливали мастерские. Столица, вернее, то, что от нее осталось после осады, лежала перед нами, как огромная живая кошка, зализывавшая раны, уже почти не видные из-под лоснящейся шкурки. Кое-где еще торчали черные остовы сгоревших домов, но уже сновали строительные бригады с поддержкой в виде автоматонов, аккуратно укладывая новые камни. С воздушной верфи, где полным ходом шло строительство торговых дирижаблей, доносился ритмичный стук молотов.