На внутреннем дворе я увидела Сергея. Он стоял на небольшом возвышении, окруженный офицерами и де Санше. Он что-то говорил, и его лицо было жестким, сосредоточенным, таким, каким я помнила его накануне развода. Он выглядел императором. Чужим мне человеком. И вдруг он поднял голову и посмотрел прямо на мое окно. На мгновение маска спала, и я увидела в его взгляде то же самое смятение, что бушевало во мне. Он едва заметно улыбнулся мне и кивнул, после чего снова отвернулся, погрузившись в доклад инженера.
Меня словно что-то толкнуло. Сидеть здесь, в позолоченной клетке, в ожидании, пока мужчина решает судьбу страны и, по сути, мою собственную? Нет уж. В том мире я смирилась, стала жертвой. Здесь я была хоть и беременной, но императрицей, и у меня оставались руки, голова и странный дар, который сейчас барахлил, но все же имелся в наличии.
Я резко повернулась к Анн-Мари.
— Прикажи подать карету. Самую простую, без гербов. И найди мне… практичную одежду. Ту, что пошили по моему эскизу, темно-синий брючный костюм.
— Ваше Величество! Его Величество строго запретил…
— Его Величество занят спасением империи, — перебила я. — А я займусь тем, что могу. Мне нужно поговорить с тетушкой Изабеллой.
Лицо Анн-Мари осталось бесстрастным, но в уголках ее глаз я заметила крошечную искру — то ли ужаса, то ли одобрения.
— Как прикажете. Но охрана поедет с вами. Также, как и я.
Через полчаса я выходила через черный дворцовый ход, обычно используемый для доставки провизии. На мне был темно-синий твидовый пиджак до колен и широкие брюки, заправленные в практичные сапоги. В кармане лежал маленький складной нож. Соня, почуяв неладное, устроилась у меня на плече под широким зимним манто, ее мохнатый бок согревал шею.
Карета была старой и скрипучей, но крепкой. Двое охранников в штатском сели на козлы, еще двое — в карету напротив. Анн-Мари молча сидела рядом, ее пальцы перебирали четки с крошечными шестеренками вместо бусин.
Город встретил нас тревожным гулом. На улицах толпился народ. Мальчишки-газетчики выкрикивали свежие, еще пахнущие типографской краской, экстренные выпуски: «Вторжение!», «Измена на границе!». По мостовой маршировали отряды городской стражи в медных кирасах, их сапоги отбивали дробный, зловещий ритм.
Мы миновали кварталы аристократов, где окна были плотно зашторены, и въехали в Сен-Жевьен. Здесь было беднее, но суеты не меньше. В воздухе витало ожидание беды.
Особняк Изабеллы выглядел мрачно. Ставни были полуприкрыты, у входа не было ни экипажей, ни слуг. Охранник из моей свиты постучал тяжелым молотком в дубовую дверь.