Минуты превращаются в липкую, тягучую массу. Я хожу по палате, потом сажусь, потом снова встаю. Считаю плитки на полу. Смотрю на часы. Они будто издеваются, стрелка двигается слишком медленно.
Проходит, наверное, час. Может, больше. Я уже не понимаю.
И вдруг дверь снова открывается.
Я вскакиваю так резко, что темнеет в глазах, когда вижу первые очертания каталки в дверном проеме.
Мысль поражает меня, будто гром.
Неужели это он? Мой сын?
Каталку медленно завозят в палату.
Белые борта, простыня, очертания знакомого тела. И внутри все обрывается. Ваню бледный, непривычно тихий, ресницы лежат на щеках, грудь едва заметно поднимается под тканью.
— Ваня… — вырывается у меня, и я уже делаю шаг вперед, но вижу, как следом за каталкой заходит он.
Агапов.
Высокий, слишком спокойный для человека, у которого операция пошла не по плану.
Хирург идет без халата, в темно-синей форме, с усталым, но собранным лицом. Он закрывает за собой дверь, и этот звук будто ставит точку. Дальше отступать некуда.
Во мне что-то ломается.
Я резко разворачиваюсь к нему и иду прямо на Агапова, не чувствуя пола под ногами.
— Что вы с ним сделали⁈ — голос срывается и становится почти криком. — Почему он без сознания⁈ Вы же сказали, что операция пройдет нормально!
Я почти хватаю его за ворот рубашки. Руки дрожат, ногти впиваются в ткань его формы. В голове звучит лишь одна мысль: если с моим сыном что-то случилось, я…
— Таня! — слышу рядом внезапный голос Егора.
Он встает между нами и ловко перехватывает мои запястья.
— Стой. Пожалуйста. Дай ему сказать.
— Отпусти! — я вырываюсь. — Ты вообще понимаешь, что происходит⁈
— Понимаю, — тихо отвечает он.
— Именно поэтому прошу, чтобы ты выслушала.
Я дышу часто. Мир качается. Но я все-таки делаю шаг назад. Не потому что хочу, а потому что, если честно, уже утратила все силы бороться.
Агапов смотрит на меня внимательно, без раздражения, без защиты. Как врач, который привык к чужой боли.
— Я объясню, — говорит он наконец. — Но скажу сразу, что если вы намерены кричать, то лучше сделайте это после. Сейчас важно, чтобы вы поняли.
Я молчу. Это максимум, на что я способна.
— Операция шла по плану первые два часа, — продолжает он. — Реконструкция передней крестообразной связки, фиксация, проверка стабильности сустава. Но в процессе мы обнаружили то, чего не было видно на снимках.
Он делает паузу.
— У вашего сына оказалась врожденная слабость зоны роста в области большеберцовой кости. Проще говоря, кость в этом месте еще формируется, и стандартная фиксация могла привести к ее повреждению в будущем. Через год, через два. При росте, при нагрузках.