Я чувствую, как холод расползается по спине.
— По протоколу, — продолжает Агапов, — в таком случае операцию прекращают. Фиксируют минимально. Рекомендуют отказаться от профессионального спорта. Это безопасно. Для врача.
Он смотрит мне прямо в глаза.
— Но небезопасно для мальчика, который мечтает бегать.
— И что вы сделали? — шепчу я.
— Я изменил технику, — спокойно отвечает он. — Использовал другую точку фиксации, обошел зону роста. Это сложнее. Рискованнее. Такой метод не одобрен для пациентов его возраста, потому что требует ювелирной точности и длительной реабилитации.
— Вы… нарушили протокол? — мой голос еле слышен.
— Да, — просто отвечает он. — Я его нарушил.
В палате становится слишком тихо.
— Если бы я ошибся на миллиметр, — продолжает Агапов, — ваш сын мог бы остаться хромым. Или вообще потерять подвижность колена. Но если бы я этого не сделал, то он бы точно никогда не вернулся в большой спорт.
— Почему… — у меня перехватывает горло. — Почему вы на это пошли?
Агапов медленно выдыхает.
— Потому что видел его. Его характер. Его упрямство. И потому что один человек очень настойчиво убеждал меня, что этот мальчик не имеет права потерять шанс.
Я невольно смотрю на Егора.
Он стоит молча, с каменным лицом, но я вижу, как напряжены его плечи.
— Теперь, — продолжает хирург, — у меня будут проблемы. Один из ассистентов понял, что я изменил методику. Скорее всего буду разбирательства.
— Тогда зачем… — я не договариваю, потому что хирург меч обрыве.
— Потому что я врач, — отвечает он. — А не какой-нибудь трусливый чинуша.
Он переводит взгляд на каталку.
— Сейчас ваш сын без сознания из-за наркоза. Это нормально. Колено стабильно. Связка держит. Дальше все будет зависеть от него. От реабилитации. От силы духа.
Я делаю шаг к Ване, беру его за руку. Она теплая. Живая.
— Он будет ходить? — спрашиваю я, не поднимая глаз.
— Да.
— Бегать?
— Да.
Я поднимаю на него взгляд.
— Играть?
Агапов чуть улыбается.
— Если он действительно такой упрямый, как вы, то его ждет большая карьера.
И в этот момент Ваня вдруг шевелится.
Его пальцы слабо сжимают мою ладонь.
— Мам… — хрипло, почти неслышно.
Я всхлипываю и наклоняюсь к нему, уже не сдерживаясь.
— Я здесь, — шепчу. — Я рядом.
Я держу Ваню за руку и боюсь отпустить, будто он может исчезнуть, если я разожму пальцы. Его ресницы дрожат, он морщится, будто ему снится что-то неприятное, потом снова затихает. Но он живой. В сознании. Здесь. И это чувство такое острое, такое огромное, что едва помещается во мне.
— Ваня, — шепчу я снова, наклоняясь к его лицу. — Сынок, ты меня слышишь?