Он еле заметно кивает. Губы шевелятся.
— Спать хочу… — бормочет он.
И у меня перехватывает горло от радости. Я смеюсь и плачу одновременно, утыкаясь лбом в край каталки.
— Конечно, хочешь, — шепчу я. — Тебе можно. Ты огромный молодец.
Я поднимаю голову и только сейчас понимаю, что доктор Агапов все еще здесь. Он стоит чуть в стороне, руки в карманах, будто не хочет мешать нашему моменту. Но я не могу просто так промолчать. Меня распирает благодарность, страх, облегчение. Наверное, все сразу.
— Доктор… — голос дрожит. — Что теперь? Что будет дальше с вами?
Он смотрит на Ваню, потом на меня. И в его взгляде нет ни тени самодовольства или гордости. Только усталость и какая-то тихая, глубокая уверенность.
— Это сейчас неважно, — говорит он спокойно. — Я сделал то, что должен делать каждый врач.
— Но вы же… — я запинаюсь. — Вы рисковали. Собой. Своей карьерой.
Агапов едва заметно пожимает плечами.
— Карьера дело наживное. А жизнь пациента, нет. Я не герой, Татьяна. Я просто спасал ребенка.
Эти слова бьют сильнее любых пафосных речей. Я чувствую, как снова наворачиваются слезы, и поспешно отворачиваюсь к Ване, глажу его по волосам.
— Мам, — тихо говорит он, не открывая глаз. — Я играть буду?
Я замираю. Смотрю на врача, будто прошу разрешения ответить.
— Будешь, — спокойно говорит Агапов раньше меня. — Но не сразу. И только если будешь слушаться маму и врачей.
Ваня слабо улыбается.
— Я буду… честно…
Он снова закрывает глаза, и дыхание его становится ровным. Я выдыхаю вместе с ним, будто все это время задерживала воздух.
И тут в разговор вступает Егор.
— Савелий Александрович, — говорит он серьезно. — Вы в кабинете упоминали, что Ване понадобится особая реабилитация. Программа, специалисты, контроль. Что нам делать дальше?
Я слышу в его голосе напряжение. Он цепляется за детали, за конкретику, как всегда. Как будто если все разложить по полочкам, станет не так страшно.
Агапов переводит взгляд на него. Смотрит внимательно, оценивающе.
— Реабилитация — это важно, — говорит он. — Да. Она будет сложной, долгой и местами болезненной. Но это второй этап.
— А первый? — тихо спрашиваю я.
Он поворачивается ко мне.
— Первый — это вы, — отвечает он просто. — Забота. Поддержка. Присутствие. Чтобы ребенок не чувствовал себя сломанным. Чтобы не боялся, что у него не получится. Чтобы знал, что его любят не за победы и медали.
Он делает паузу и добавляет, глядя то на меня, то на Егора:
— И желательно, чтобы рядом были оба родителя.
У меня внутри что-то сжимается. Я резко отвожу взгляд, чувствуя, как эта фраза цепляет слишком глубоко. Слишком опасно.