Эта простая мысль почему-то бьет сильнее, чем все его слова. Я прижимаюсь лбом к холодной поверхности двери и вдруг, против своей воли, проваливаюсь в воспоминания.
Десять лет.
Целая жизнь.
Я вспоминаю, как жила эти годы. Как рядом появлялись мужчины — внимательные, надежные, удобные. Кто-то звал на свидания, кто-то предлагал «попробовать», кто-то был готов взять ответственность. Я никого не отталкивала грубо, но и никого не подпускала по-настоящему. Ни разу у меня внутри не щелкнуло так, как тогда, много лет назад.
Я говорила себе, что это нормально. Что возраст не тот. Что в зрелости не влюбляются — договариваются. Строят отношения из компромиссов, привычек, удобства. Любовь — это для юных и наивных.
Я верила в это.
Пока снова не увидела Егора.
И пока не поняла, что сердце — глупое, упрямое — вздрагивает до сих пор. Несмотря ни на что. Несмотря на годы. Несмотря на боль. Я могу сколько угодно прятаться за маской равнодушия, злости, презрения, но тело помнит. Я помню его запах. Его манеру говорить. Его привычку брать на себя решения, не спрашивая, но всегда доводя дело до конца.
И да, мне до сих пор это нравится.
И от этого становится еще страшнее.
Потому что память никуда не делась. Потому что разум помнит, как легко он поверил чужим словам. Как выставил меня за дверь. Как не дал даже шанса объясниться. Предательство не стирается временем. Его можно приглушить, но не удалить.
Я закрываю глаза и делаю медленный вдох. Нет. Не сейчас. Сейчас есть только Ваня. Только операция. Только ожидание.
Я поднимаюсь и подхожу к окну. За стеклом серое утро, машины, люди, чьи жизни идут своим чередом. Мир не остановился. Хотя для меня он застыл.
И вдруг дверь палаты резко открывается.
Я вздрагиваю и оборачиваюсь.
В палату почти вбегает медсестра. Молодая, с уставшими глазами, та самая, которая отвозила Ваню на операцию. Она замирает у порога, будто не решается сделать шаг дальше.
— Как… — голос ломается еще до того, как я успеваю договорить. — Как операция? Как Ваня?
Она делает шаг, потом еще один. И вдруг отводит взгляд.
У меня внутри что-то обрывается.
— Операция… — начинает она и замолкает.
Я хватаюсь за спинку стула, потому что ноги внезапно становятся ватными.
— Не молчите, — почти шепчу я. — Я должна знать.
Она наконец поднимает на меня глаза. Медленно. Нерешительно. Будто хочет задержать эти мгновения.
— Операция Вани… Пошла не по плану.
Я почти бросаюсь к медсестре.
Даже не понимаю, как оказываюсь так близко. Мои пальцы цепляются за рукав ее халата, ногти больно впиваются в ткань. В голове стоит гул, будто кто-то резко включил в палате вытяжку.