Она смотрит на меня долго. Слишком долго. А потом говорит ровно, без надрыва:
— Если тебе это важно, знай, что я не ненавижу тебя. Мне уже все равно. Ты для меня посторонний человек.
Эти слова бьют сильнее, чем любой крик. Я сглатываю.
— Я и не прошу ничего вернуть, — говорю тише. — Я знаю, что у всех нас была своя жизнь. Я правда думал, что иду правильным путем.
Таня качает головой.
— Не существует «правильного» пути, Егор. Существует вера своему сердцу и своим принципам. И мне было жаль, что ты тогда не был верен своим. Потому что… да, тогда сейчас все могло бы сложиться иначе.
Она снова тянется к двери палаты.
— Прости, — вырывается у меня. — Мне правда жаль, что я был таким слепым. Я понимаю, что мои слова ничего не изменят. И ничего не вернут. Но если тебе или Ване… когда-нибудь понадобится помощь — я всегда готов.
Она останавливается в последний раз. Оборачивается.
— Спасибо, — говорит спокойно. — Но мы справимся сами. Мы всегда как-то справлялись.
И после этого она заходит в палату и закрывает за собой дверь.
Щелчок замка раздается слишком громко.
Я остаюсь стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь, и понимаю, что это ощущение самое невыносимое из всех. Не злость. Не ненависть. А осознание того, что ты опоздал. И что назад дороги больше нет.
Захлопываю дверь палаты слишком резко. Почти грубо. Сама не ожидаю от себя этого движения, но иначе нельзя — если задержусь хотя бы на секунду, если позволю себе еще один вдох там, в коридоре, я расплачусь прямо при нем. А этого я не могу допустить.
Прислоняюсь спиной к двери и закрываю глаза. Горло сжимает, будто в него засыпали мелкий песок. Слезы подступают внезапно, предательски быстро, и я торопливо вытираю их тыльной стороной ладони, почти злюсь на себя за эту слабость.
Я же была уверена, что все это давно в прошлом. Что я отпустила. Пережила. Переплавила боль во что-то нейтральное, холодное, безопасное. Тогда почему сейчас, после его слов, у меня внутри так тянет, будто кто-то задел старый, плохо заживший шрам?
Я делаю глубокий вдох. Еще один.
Это просто момент. Секундная слабость. Он сейчас один, ему плохо, он чувствует вину — вот и говорит красивые слова. Людям вообще свойственно жалеть о прошлом, когда настоящее трещит по швам. Ничего больше. Мне нельзя подпускать его ближе. Ни на шаг. Ни на мысль.
Я отхожу от двери и машинально поправляю плед на кровати Вани, хотя он сейчас не здесь. Пальцы дрожат. Я сжимаю их в кулак, заставляя себя собраться.
И тут я слышу шаги.
Там, в коридоре.
Медленные. Нерешительные. Он ходит туда-сюда. Не уходит. Не разворачивается к выходу. Он ждет.