Она смотрит на меня удивлено, но подчиняется – поднимает трубку.
Негромко сообщает о моем визите и почти сразу кладет трубку:
– Проходите, пожалуйста, тринадцатый кабинет. Петр Леонидович вас ждет.
Идем по коридору, и меня слегка потряхивает от адреналина.
– Побудь здесь, – жестко говорю Наде – не хочу чтобы она видела то, что мне может быть придется сделать.
– Будь осторожен, – кивает она неожиданно легко. – Я тебя жду, – акцентирует на слове «жду».
Захожу в кабинет без стука.
– Итак, Давид, вы сказали, вопрос срочный и конфиденциальный.
– Да, – киваю. – Так и есть – один вопрос, который меня тревожит.
Петр Леонидович слегка бледнеет и складывает руки перед собой, переплетая пальцы в замок.
Молчим оба. Он отводит глаза.
Он помнит меня. Очень хорошо помнит.
– Вы ведь помните меня?
Пожимает плечами:
– Болезнь Бомпе тяжело забыть. Это редкость даже в моей специализации, – и угодливо усмехается.
– Нет, – усмехаюсь тоже. – Не поэтому, – и делаю шаг вперед.
Он сжимается в огромном дорогом кресле и смотрит на меня снизу вверх.
– Что… что вы имеете в виду? – начинает заикаться он.
– Я ведь не болен.
– Не понимаю о чем вы, – быстро отвечает.
Слишком быстро.
И тянется к телефону.
Хватаю его руку и стискиваю – он взвизгивает, как поросенок и трясется студенистым телом.
– Кто вам велел солгать мне?
– Я… я…
– Кто? – рявкаю.
Наклоняюсь ближе и говорю тихо, чтобы Надя не услышала:
– Я тебя на куски порву, только попробуй соврать еще раз.
Он словно загипнотизирован – смотрит на меня не отрываясь, а потом вдруг оседает – разом.
– Ирина… – и прячет лицо в ладони.
Мне достаточно.
Выхожу оставив дверь открытой.
Мы с Надеждой выходим на улицу.
Воздух свежий, прохладный и… в нем тысячи ароматов.
Я вдыхаю полной грудью и чувствую, как с плеч падает груз. Огромный, тяжелый, который я тащил все это время.
– Я не болен, – говорю.
– Не болен, – эхом откликается Надя.
Смотрю на небо. Серое, низкое, но мне кажется – оно светлеет.
– Ты не представляешь, как я рада, – говорит она тихо. – Что ты здоров.
Поворачиваюсь к ней. Смотрю в глаза – уставшие, красные, но в них свет.
– Все это, – говорю, и голос срывается. – Все мое счастье только благодаря тебе.
Она замирает.
– Ты – мое спасение, Надя.
Наклоняюсь и целую ее и… Она не отстраняется.
Надежда
Он целует меня, и мир перестает существовать.
Губы Давида – теплые, уверенные, помнящие каждое мое движение. Я закрываю глаза и чувствую, как земля уходит из-под ног. В груди – не боль, не страх, а что-то давно забытое. То, что я похоронила в тот день, когда он ушел.
Кажется, будто мы не виделись десятки лет. Каждая секунда без него растянулась в вечность, а теперь время сжимается, плавится, стекает по позвоночнику горячим потоком.