Внутри от этой мысли стало неприятно холодно.
“Прости”, — мысленно сказала я ей.
Не знаю, кому именно. Ей. Себе. Нам обеим.
Старик торопливо подвинул ко мне ещё один лист.
— Поставьте подпись о принятии земель.
Я подписала.
На этот раз рука почти не дрожала.
Перо оставило на пергаменте имя, которое теперь окончательно привязало меня к этому миру.
Эвелина де Вальер.
Нет.
Ева.
Просто Ева.
Когда бумагу унесли, зал снова ожил. Музыканты заиграли — осторожно, неуверенно, словно не знали, можно ли продолжать праздник после того, как кого-то приговорили к смерти красивой юридической формулировкой.
Можно.
Аристократы быстро доказали это: бокалы снова наполнились, дамы зашептались, мужчины отошли к вину, Летиция приняла поздравления.
Я стояла посреди зала одна.
Удивительно, как быстро человек становится невидимым, если у него больше нет титула, мужа и украшений.
Через несколько минут ко мне подошёл слуга. Молодой, бледный, с испуганными глазами.
— Госпожа… вам приказано покинуть дворец до рассвета.
— Приказано?
Он вздрогнул.
— Простите. Передано распоряжение.
Я посмотрела в сторону Рейнара.
Он стоял у окна, разговаривая с двумя мужчинами в тёмно-красных камзолах. Даже не обернулся.
Конечно.
Зачем провожать вещь, которую уже выбросил?
— Где мои вещи? — спросила я.
Слуга замялся.
И этого было достаточно.
— Понятно, — сказала я. — Их тоже передали той, кто достойна?
Он побледнел ещё сильнее.
— Госпожа…
— Не надо. Я врач, а не дура.
Слово “врач” сорвалось само.
Слуга не понял, но запомнил. По глазам увидела.
В этом мире надо быть осторожнее с такими словами.
Меня провели в боковую галерею. Узкий коридор был холоднее зала, и я наконец заметила, что меня знобит. Не от температуры — от истощения. Тело Эвелины было слабым. Слишком слабым для двадцатисемилетней женщины. Тонкие запястья, выступающие ключицы, лёгкая одышка после каждого десятка шагов.
Недоедание?
Хроническое отравление?
Анемия?
Я автоматически прижала пальцы к запястью, нащупала пульс. Частый. Неровный.
“Так, Ева Сергеевна. Пациентка — ты сама. Жалобы: попадание в другой мир, развод, социальная смерть, возможная интоксикация. Лечение: не падать. Хотя бы до выхода”.
У дверей в мои покои меня ждала Летиция.
Одна.
Без свиты, без улыбки для публики, без нежного наклона головы. Вблизи её красота стала холодной и неприятной. Как фарфоровая статуэтка, которую забыли убрать с мороза.
— Вы удивили всех сегодня, Эвелина, — сказала она.
— Старалась.
— Не советую продолжать.
Я остановилась.
— Угроза?
— Забота. — Она коснулась алых камней на шее. — Глухолесье не любит чужаков. Особенно пустышек.