А на востоке чернело пятно.
Не нарисованный лес. Нет.
Именно пятно.
Будто кто-то пролил на карту живые чернила, и они расползлись корнями по пергаменту.
Когда я посмотрела на него, в висках вдруг заболело.
Не сильно. Как перед мигренью. Пульсирующе.
Тук.
Тук.
Тук.
Словно где-то очень далеко билось огромное сердце.
Я подняла руку и указала на чёрное пятно.
— Это.
Старик побледнел.
В зале сразу зашептались.
— Она сошла с ума.
— Глухолесье?
— Туда не входят даже охотники.
— Оно мёртвое.
— Нет, не мёртвое. Хуже.
Рейнар смотрел на меня так, будто впервые увидел.
— Ты не понимаешь, о чём просишь.
— Возможно, — сказала я честно.
Потому что действительно не понимала.
Но я понимала другое: если все эти люди так боятся этого места, значит, там у меня будет хотя бы шанс. Здесь — не будет.
Здесь меня уже раздели до достоинства и выставили на обозрение.
Летиция сделала шаг вперёд.
— Милорд, нельзя позволить ей…
И тут я услышала.
Не ушами.
Кожей.
Где-то глубоко, под каменным полом, под дворцом, под всей этой алой роскошью, что-то шевельнулось. Далёкое. Старое. Больное.
И позвало меня.
Не словами.
Болью.
Такой знакомой, что я едва не согнулась.
Я знала эту боль. Не эту конкретную — другую. Человеческую. Боль запущенной болезни, которую слишком долго не лечили. Боль тела, которое кричит, а его называют проклятым, слабым, бесполезным.
Мёртвым.
Я медленно выпрямилась.
— Я выбираю Глухолесье, — повторила я громче. — Запретный предел. Со всеми землями, строениями, источниками и правами, указанными в реестре.
Старик открыл рот, но не произнёс ни слова.
Рейнар сжал челюсти.
— Ты умрёшь там за неделю.
Я посмотрела на него.
На мужчину, который только что снял с моей шеи брачное ожерелье и отдал другой.
На зал, который ждал моих слёз.
На женщину в белом, чьи пальцы уже легли на алые камни, словно на трофей.
И впервые за всё это безумное утро — или вечер? — я улыбнулась.
Не счастливо.
Не дерзко.
Спокойно.
Как врач, который увидел тяжёлый случай и понял: да, будет трудно. Но пациент ещё жив.
— Значит, милорд, — сказала я, — у вас есть целая неделя, чтобы насладиться моей ошибкой.
На карте чёрное пятно дрогнуло.
И мне показалось, что где-то далеко, среди деревьев, которых я никогда не видела, кто-то открыл глаза.
Смеяться начали не сразу.
Сначала в зале повисла тишина — густая, вязкая, почти осязаемая. Такая бывает в кабинете, когда пациент, бодро рассказывавший “да я почти здоров”, вдруг выкладывает на стол результаты анализов, и все понимают: нет, не здоров.
Потом кто-то не выдержал.
Короткий смешок разрезал воздух.