Умирать в четверг было особенно обидно.
В четверг у меня всегда был самый тяжёлый приём: давление, кашель, “доктор, выпишите что-нибудь от нервов”, “доктор, я только спросить”, “доктор, у меня талон на прошлую неделю, но вы же примете”.
Я приняла.
Всех.
Даже бабу Зину с третьего участка, которая пришла не за лечением, а пожаловаться на невестку, цены и кота, подозрительно похожего на её покойного мужа.
К семи вечера я уже плохо помнила, как меня зовут. К девяти — перестала чувствовать ноги. К десяти, когда заведующая бросила на стол ещё один вызов, я только посмотрела на адрес и молча взяла сумку.
— Ева Сергеевна, вы же понимаете, кроме вас некому, — сказала она, даже не поднимая глаз.
Конечно, понимала.
Мне всегда было “некому”.
Пожилой мужчина, высокая температура, одышка. Далеко, окраина, частный сектор. Скорая “приедет, когда освободится”. Я села в такси, прижала к груди медицинскую сумку и впервые за день позволила себе закрыть глаза.
Водитель что-то говорил про гололёд.
Потом был визг тормозов.
Белый свет фар.
Удар.
И моя последняя, совершенно глупая мысль:
“Только бы успеть…”
Я открыла глаза от холода.
Не от боли. Не от страха. Именно от холода — тонкого, металлического, будто кто-то приложил к моей шее лезвие.
Я стояла посреди огромного зала.
Над головой горели сотни свечей в хрустальных люстрах. По стенам тянулись алые гобелены с вышитыми драконами. Воздух пах вином, горячим воском, духами и чем-то острым, незнакомым — как гроза, запертая в камне.
Передо мной стоял мужчина.
Высокий. Черноволосый. Красивый настолько, что это было почти неприятно. Не человечески красивый — слишком резкие скулы, слишком холодные глаза, слишком прямая осанка. На его висках под кожей едва заметно мерцали тонкие алые линии, похожие на трещины в раскалённом угле.
Его пальцы касались моей шеи.
Он расстёгивал ожерелье.
Я хотела отшатнуться, но тело не послушалось. Колени дрожали. Корсет сдавливал рёбра так, что вдох давался с трудом. Тяжёлое платье тянуло вниз. Волосы, не мои — длинные, серебристо-русые, уложенные в сложную причёску, — больно тянули кожу у висков.
“Что происходит?”
В зале было тихо.
Слишком тихо для такого количества людей.
Десятки лиц. Мужчины в камзолах. Женщины в платьях, похожих на распустившиеся ядовитые цветы. Слуги у стен. Старики в тёмных мантиях. Все смотрели на меня.
Нет.
Не на меня.
На ту, в чьём теле я стояла.
— Отныне, — произнёс мужчина низким, ровным голосом, — знак супруги Алого дома будет носить та, кто достойна стоять рядом со мной.