За ним второй.
Третий.
И уже через несколько секунд герцогский зал Астерхольдов наполнился сдержанным, воспитанным, почти аристократичным весельем.
Они смеялись красиво.
Без открытых ртов, без грубости. Прикрывая губы пальцами, опуская глаза, обмениваясь взглядами. Так смеются люди, которые уверены: чужая смерть — не трагедия, если она случится достаточно далеко от их ковров.
Глухолесье.
Я всё ещё держала перо в руке и смотрела на чёрное пятно на карте.
Оно больше не двигалось.
Наверное, мне показалось.
Наверное, мозг, переживший аварию, переселение в чужое тело и публичный развод, имел полное право на пару галлюцинаций. В моей прежней практике за такие симптомы я бы направила человека к неврологу, психиатру и, на всякий случай, на МРТ.
Здесь, подозреваю, направляли к палачу или в монастырь.
— Решение принято, — глухо произнёс старик в мантии.
Он смотрел на меня уже не с презрением. С тревогой. И это было гораздо интереснее.
— Запретный предел Глухолесья, включая старую усадьбу, прилегающие земли, водные источники и хозяйственные постройки, передаётся леди Эвелине де Вальер в качестве окончательной компенсации после расторжения брака.
— Бывшей леди Астерхольд, — мягко поправила Летиция.
Так тихо, что услышали только стоящие рядом.
Я услышала.
Рейнар тоже.
Он не одёрнул её.
Разумеется.
Я медленно повернула голову к девушке в белом. Ожерелье Алого дома лежало на её шее так, будто всегда принадлежало ей. Алые камни сияли у самой ямки между ключицами. Красиво. Дорого. Чужое.
— Вы правы, — сказала я. — Бывшей.
Её улыбка стала чуть шире.
— Я рада, что вы понимаете своё положение.
— Понимаю, — кивнула я. — Когда с шеи снимают ошейник, первое время непривычно.
Смех в зале оборвался.
Летиция моргнула.
Рейнар резко шагнул ко мне, и воздух вокруг него будто нагрелся. Алые линии у висков вспыхнули ярче. Люстры над нами дрогнули, пламя свечей вытянулось вверх, как испуганные языки.
— Осторожнее, Эвелина.
Вот теперь он злился.
Странно. Когда он снимал с меня символ брака и отдавал его другой, это было достоинство рода. Когда я назвала этот символ ошейником — оскорбление.
Мужская логика, помноженная на драконью гордость. Диагноз тяжёлый, хронический.
— Я уже была осторожной, милорд, — ответила я. — Три года, если верить вашим документам. Не помогло.
Он смотрел на меня так, будто пытался найти в моём лице прежнюю Эвелину. Запуганную, бледную, молчаливую женщину, которая, наверное, не поднимала глаз без разрешения.
Я не знала, куда она делась.
Умерла? Исчезла? Отдала мне своё тело в последней отчаянной попытке спастись?