Я ложусь обратно и улыбаюсь, откинувшись на подушки.
— Мог бы принести апельсины. Или сушки. После отравления сушки самое то.
Отец не считает нужным ответить, даже не смотрит в мою сторону. Он проходит к окну, закрывает его. Хлопает так, что стекла в раме дребезжат, с грохотом придвигает стул и плюхается на него – резко, тяжело. Будто пытается продавить весом пол. Казанский кажется огромным в этой маленькой больничной палате. И таким неуместным.
Я спокойно наблюдаю, как его ярость сходит на нет. Видно, как дыхание выравнивается, пальцы разжимаются, взгляд из мутного возвращает привычный серый цвет.
— Ты спугнул мою подружку, — наконец нарушаю молчание. Ненавижу, когда молчат. Вот так — напоказ.
— Эта старуха твоя подруга?! — папа морщит нос.
— А что? Ее тоже хочешь у меня увести?
Казанский корчится, словно от внезапного приступа радикулита.
— Я никого у тебя не уводил, — сквозь зубы произносит он. — Лена никогда не была твоей. Я бы в жизни не… — он резко обрывается, делает глубокий вдох. — Я тебе не враг, Тимофей. Неужели ты не понимаешь? Я твой отец. Самый близкий тебе человек.
— И именно поэтому пришел меня проведать? — подчеркнуто сладко улыбаюсь в ответ.
— Именно, — бросает он, но отводит глаза в сторону, поймав мой насмешливый взгляд. Ну да, я уже большой, обмануть как в детстве не получится. — Просто… хочу попросить тебя перестать делать это.
— Делать что?
— Вредить мне.
— Зачем бы мне тебе вредить? — развожу руками. — Ты и сам отлично с этим справляешься!
Папа громко вздыхает. Не потому что трудно. А потому что нужно тянуть время. Видно, как он мысленно перебирает слова, будто актер перед ответственным монологом. Его лицо приобретает одухотворенное выражение.
— Тимофей, — начинает он, — я жертва в этой чудовищной истории. За что ты наказываешь меня? За ошибку? Или за то, что я впервые в жизни разрешил себе быть счастливым? — Он кладет руку на грудь. — Я полюбил женщину. Я честно сказал обо всем жене. Я ушел. И теперь хочу развестись и поделить все по закону, а не так, как вздумалось Карине.
Он все говорит, а я вдруг понимаю, что не смогу сдержаться. Смех вырывается из меня, как шампанское из перегретой бутылки. Я хватаюсь за живот, слезы катятся по щекам.
— Пап… — всхлипываю я, вытирая глаза, — ну нашел, кому лапшу на уши вешать! Я тебе не Янка с Полиной, которых можно сказкой об «истинной любви» развести.
За секунду папочкино лицо меняет выражение и приобретает нездоровый пунцовый оттенок. Конечно, у нас было не принято перечить вот так – откровенно и с издевкой. Папа привык, что дети с ним или соглашаются, лишь бы не спорить, или восхищаются, как близняшки. Тут у меня ноль претензий. Они девчонки, и потом маленькие, и потом глупые, им эти восхищения по жизни не мешают. А вот я молчать устал.