Я столько лет ждала момента, когда мы, наконец, перестанем играть в друзей, и вот оно свершилось, а я лежу и боюсь пошевелиться, будто малейшее движение разрушит эту хрупкую реальность.
— Не спишь? — его голос хриплый ото сна, низкий, вибрирующий где-то у самого уха. От этой хрипотцы волоски на затылке становятся дыбом.
— Думаю.
— О чём? — он зарывается носом в мои волосы, вдыхает, и я чувствую, как его грудь поднимается и опускается.
— О том, что будет, когда мы вернёмся.
Матвей приподнимается на локте. Глаза серьёзные, почти чёрные в полумраке. Шторы задёрнуты, солнце пробивается только через щель между ними.
— Ты уже жалеешь? — его рука на моей талии оживает и большой палец очерчивает круг по коже, напоминая о том, что было ночью. Но в голосе проскальзывает неуверенность. От Матвея, который всегда был моей скалой, моей опорой, это звучит так непривычно, что сердце сжимается.
— Нет! — выдыхаю слишком быстро, слишком громко. — Просто… Матвей, там же целый мир. Целая жизнь. Твоя работа, девушка, мой бывший… Они не оставят нас в покое.
Он берёт моё лицо в ладони. Руки большие, тёплые, с длинными пальцами хирурга.
— Лида, — говорит медленно, веско, словно ставит диагноз. Серьезный доктор Орлов снова с нами в одной комнате. — Посмотри на меня. В глаза посмотри.
Покорно поднимаю взгляд. В его глазах решимость, смешанная с нежностью.
— Я больше никогда от тебя не откажусь. Слышишь? Никогда. Даже если ты снова скажешь «в следующий раз». Даже если весь мир будет против. Даже если придётся бросить всё и начать с нуля где-нибудь в глуши. Я устал бояться, Лида. Устал ждать. Устал притворяться, что мы просто друзья, когда хочется кричать на весь мир, что люблю тебя.
В горле встаёт ком. Огромный, размером с кулак. Глаза начинают щипать, и я часто моргаю, пытаясь сдержать слёзы.
— А если…
— Никаких «если», — перебивает он, и его большие пальцы начинают гладить мои скулы. Нежно, почти невесомо. — Мы уже потеряли слишком много. Хватит, Лида. Хватит.
И он целует меня. Медленно, основательно, глубоко. Его язык скользит по моим губам, проникает внутрь, и я теряюсь, растворяюсь в ощущениях. Растворяется и страх будущего.
Никогда поцелуи не казались мне такими необходимыми. Когда он целует вот так — властно и нежно одновременно — все страхи кажутся глупыми, несущественными, далёкими.
Но утро приносит реальность обратно. Жёсткую, холодную, неумолимую. В девять утра оживает мой телефон.
Генератор чудом завёлся после того, как Матвей полчаса колдовал над ним с отвёрткой, изолентой и какой-то матерью. Я наблюдала, как он возится и думала: господи, как же я люблю этого человека. Каждую чёрточку, каждую морщинку в уголках глаз, каждый жест.