Дверь открывается, и из салона вываливается наш водитель. Вываливается в буквальном смысле. Падает лицом в снег, матерится, пытается встать, снова падает.
Перегар от него такой, что даже на морозе чувствуется. Я отступаю на шаг, зажимаю нос рукавицей.
— Куда надо? — спрашивает таксист, наконец поднявшись на четвереньки. — А, это вы… Молодые… Не понравился домик, да?
— В Петербург надо, — говорит Матвей. — Но, кажется, уже неактуально.
— В Петербург? Вы метель видели? — он широким жестом показывает вокруг, будто именно это главная проблема, и едва не падает снова. — Даже электрички отменили! Я и до Приозерска не доеду в такую погоду. Даже если б трезвый был.
— А когда протрезвеете? — спрашиваю ни на что уже не надеясь.
— А не протрезвею! — радостно сообщает он и, найдя в кармане мандарин, откусывает прямо с кожурой. — Новый год же! Праздники! Я до третьего января в отключке буду, можете не сомневаться!
Он лезет обратно в машину, захлопывает дверь. Через минуту из приоткрытого окна доносится храп.
Стоим посреди метели, смотрим друг на друга. Снег залепляет ресницы, я моргаю, и капли талой воды текут по щекам. Или это слёзы. Не разберу.
— Придётся вернуться, — говорит Матвей.
— Я знаю.
— Лида…
— Не надо. Просто… не надо ничего говорить, ладно?
Обратная дорога кажется бесконечной. Ветер теперь дует в спину, толкает вперёд, и я то и дело натыкаюсь на Матвея. Он молчит, я молчу, и это молчание тяжелее любых слов.
Дом остыл за время нашего отсутствия. Матвей сразу идёт растапливать печку, я стою посреди комнаты в пуховике и не знаю, что делать с собой. Хочется выть. Хочется напиться. Хочется, чтобы эти чёртовы праздники уже закончились.
Диван всего один и мы молча укладываемся рядом. Лежим в обнимку просто потому, что так теплее.
Просыпаюсь от того, что замерзла. Точнее, замерзла та часть, которая не прижата к Матвею. Печка догорела, и в доме стоит такой холод, что дыхание превращается в пар. Лежу, боюсь пошевелиться. Вдруг он проснется и отодвинется? Его рука тяжело лежит на моей талии, дыхание щекочет затылок, и я чувствую себя шестнадцатилетней дурочкой, которая впервые ночует с мальчиком. Только мне почти тридцать, и этот «мальчик» — мой лучший друг, которого я люблю с самого детства.
Господи, какая же я идиотка.
Матвей во сне притягивает меня ближе, утыкается носом в волосы, и у меня внутри всё переворачивается. Пахнет от него дымом от печки, и чем-то своим. Тёплым, родным, таким знакомым, что хочется зарыться лицом ему в грудь и никогда не выходить из этого дома.
Утро тридцать первого декабря встречает нас метелью. Такой, что за окном не видно вообще ничего — сплошная белая стена. Встаём, кутаемся в пледы, варим кофе на печке в турке, которую Матвей откопал в недрах кухонных шкафов.