Тамара Павловна вытирает глаза краем халата.
— Сколько ты этого своего Матвея знаешь?
— Двадцать четыре года.
— Двадцать четыре года! Я за это время троих мужей схоронить успела бы! А вы всё в кошки-мышки играете?
— Это не игры. Это… сложно.
— Сложно — это диссертацию по квантовой физике написать. А любовь — она простая. Либо есть, либо нет. Либо вместе, либо врозь. Всё остальное — отговорки для трусов.
Она наливает мне ещё чаю. Рука у неё дрожит — возраст, — и несколько капель падает на клеёнку в клеточку.
— Лидочка, я тебе сейчас одну вещь скажу. Может, обидишься, но скажу. Твоя бабушка перед смертью меня просила за тобой приглядывать. «Тома, — говорит, — у Лидки сердце нежное, а жизнь жестокая. Ты уж присмотри». И знаешь, что ещё сказала? «У неё есть мальчик один. Матвей. Они с детства вместе. Так вот, если он появится — ты её пинками к нему гони. Пинками, слышишь? Потому что счастье своё она сама не признает, даже если оно ей в лицо дышать будет».
У меня перехватывает дыхание. Бабушка умерла три года назад, когда я только собиралась замуж за Антона. Она единственная не поздравила меня с помолвкой. Сказала только: «Ну что ж, твоя жизнь». И больше мы об этом не говорили.
— Бабушка правда так сказала?
— Вот те крест, — Тамара Павловна осеняет себя крестным знамением. — Она много чего говорила. Что у Матвея твоего горе какое-то было в юности, что он теперь любви боится как огня. Что ты вечно ждёшь, пока он первый шаг сделает. Что оба вы упрямые, как стадо баранов. Но главное — что вы друг для друга созданы, просто слепые оба.
Я молчу, ковыряя вилкой крем на торте. В голове вертится одна мысль: бабушка знала. Все эти годы знала и молчала. Только смотрела иногда так странно, когда я рассказывала про очередного «перспективного» парня.
— Сколько тебе лет, Лида?
— Двадцать девять.
— Двадцать девять. Через год тридцать. Потом тридцать пять. Потом сорок. И знаешь, что самое страшное? Не то, что морщины появятся или фигура поплывёт. Самое страшное — это когда ложишься спать и понимаешь, что рядом не тот человек. Или вообще никого рядом нет. А мог бы быть тот самый, если бы ты не струсила когда-то давно.
Тамара Павловна встаёт, подходит к окну. За стеклом падает снег — медленный, пушистый, новогодний.
— Ты же уезжаешь куда-то на праздники?
— В деревню. Домик сняла под Приозерском.
— Одна?
— Одна.
— Дура, — повторяет она. — Позови его с собой.
— Тамара Павловна…
— Позови! — она поворачивается ко мне, и в её глазах столько силы, что я невольно вжимаюсь в стул. — Прямо сейчас бери телефон и пиши. Не завтра, не после чая, не «подумаю» — сейчас!