Сажусь, и голова тут же отзывается тупой болью. Не от вина — выпила-то всего половину бокала. От слёз. Опять реву по любому поводу, как подросток. Хотя какой «любой повод»? Матвей впервые за кучу лет сам предложил приехать. Сам! А я…
Смотрю на телефон. Он не ответил. Конечно, не ответил. Что тут ответишь? «Ладно, Лида, в следующий раз»? В какой следующий, если мы оба знаем, что следующих больше не будет?
Босыми ногами шлёпаю на кухню. Наливаю воду в турку, засыпаю кофе. Половина просыпается на белую столешницу. Чёрные крупинки на белом мраморе выглядят как метафора моей жизни — всё не там, где должно быть.
Пока кофе закипает, открываю холодильник. Пусто. Йогурт с истёкшим сроком годности, половинка лимона в плесени. Желудок сводит. Но не от голода. От осознания, что это утро, как и все последние утра, безнадёжно испорчено.
И тут я вспоминаю про Тамару Павловну.
Соседка с третьего этажа, восемьдесят один год, лучшая подруга моей покойной бабушки. Они дружили пятьдесят лет, пока бабушка не умерла три года назад. С тех пор Тамара Павловна взяла надо мной негласное шефство — подкармливает пирожками, даёт непрошеные советы и смотрит на меня тем особенным взглядом, который бывает у старых людей, видевших слишком много чужих ошибок.
Выключаю плиту, накидываю на пижаму длинный кардиган.
Лестница в нашем доме — отдельная песня: чугунные перила, стёртые мраморные ступени, витражное окно на площадке между вторым и третьим этажом. Утренний свет проходит через цветное стекло, разбрасывая по стенам радужные блики. В детстве я называла их «кусочками счастья» и пыталась поймать руками.
Звоню в дверь. У Тамары Павловны старый механический звонок, дребезжащий, как трамвай на Садовой. Слышу шарканье тапочек, бряцанье цепочки, скрежет трёх замков.
— Лидочка! — её морщинистое лицо расплывается в улыбке. — А я как раз чайник поставила. Будто чувствовала.
Квартира Тамары Павловны — это музей советского быта. Сервант с рижским хрусталём, ковёр с оленями на стене, фикус в кадке у окна. Он такой огромный, что занимает полкомнаты. Пахнет корвалолом, ванилином и чем-то неуловимо тёплым. Может, это запах самого времени, законсервированного в этих стенах.
— Худая какая, — Тамара Павловна ощупывает мои плечи, пока я разуваюсь. — Совсем есть перестала? Ну да, после развода все худеют. Я вот после своего первого на двадцать кило похудела. Правда, потом набрала тридцать, но это уже другая история.— Садись, — она усаживает меня на табуретку с продавленным сиденьем. — Сейчас всё будет.
И начинается священнодействие. Тамара Павловна достаёт из холодильника что-то завёрнутое в фольгу, загадочно улыбается и разворачивает. Торт. Не просто торт — «Прага» собственного приготовления, с шоколадной глазурью и надписью кремом: «Свободу Лиде!»