А потом перед глазами яркой вспышкой встает наша поездка в машине. И то, как я, вцепившись мужу в волосы, прокляла любовницу Руслана, пообещала лишить ее красоты, сделать уродиной.
По факту так все и вышло! На Эльвиру теперь смотреть страшно: сломанный нос, выбитые зубы, обезображенное лицо.
И вот теперь — пожар…
Получается, все, что я говорю, сбывается?! Ужас какой…
Меня начинает трясти, мозг снова погружается в какой-то кисельный морок.
Руслан смотрит затравленным взглядом и в лоб спрашивает, не я ли подожгла дом, когда забирала Алёнку.
И он прав. Господи, он абсолютно прав! Я устроила этот пожар, только не руками, не спичками, а своими словами и черными мыслями.
Проклятием, вылетевшим на пике эмоций…
Значит, я убийца?! Я убила мать своего мужа?
Отступаю на шаг. Меня душит паника.
Признаюсь в содеянном, вываливая на него этот мистический ужас, надеясь, что Верещагин поймет и мы вместе решим, что с этим делать.
Но муж только кривит губы. Мое признание не пугает его. Наоборот — бесит.
— Чушь собачья! — рявкает, резко вскакивая с кровати. Горе в глазах мгновенно сменяется привычной агрессией. — Совсем кукухой двинулась! Там наверняка проводку замкнуло. Батя говорил, что рядом со счётчиком провод искрит, а мне все некогда было посмотреть.
Он суетливо натягивает рубашку, застегивая пуговицы дрожащими пальцами.
— Ладно, я поехал к следователю в отдел, — бросает приказ, не глядя на меня. — А ты разбери вещи. И, Лена, я не шучу. Ещё раз взбрыкнешь, устроишь мне тут концерт с чемоданами — выкину тебя из квартиры. Поняла? Будешь по улицам шляться и ссать по подъездам, как твоя полоумная мать!
Боже… Верещагин бьет в самую больную точку. Жестоко, наотмашь.
Проходит мимо, задевая меня плечом, и через минуту хлопает входная дверь.
Я сползаю по косяку на пол, обхватываю колени.
Аленка закрылась у себя в комнате и наверняка надела наушники, как всегда делает, лишь бы не слышать нашу ругань.
Немного посидев в звенящей тишине, заставляю себя подняться. Иду на кухню. Опускаюсь на колени прямо в лужу остывшего кофе и начинаю собирать осколки тарелок.
Реву. Слезы застилают глаза, катятся по щекам, капают на битый фарфор.
Режу пальцы в кровь об острые края разбитой сахарницы, но даже не чувствую боли. Кусаю губы так, что во рту появляется солоноватый металлический привкус, лишь бы Аленка не слышала моих рыданий.
Лихорадочно думаю, что делать дальше.
Верещагин не уйдет, он ясно дал это понять. И развода не даст.
Для него я удобная прислуга, бесплатная няня и ширма идеальной семьи.
И он действительно может выгнать меня из дома, потому что наглее, жестче и банально сильнее физически.