Все эти мысли роем жужжат в голове, пока еду в дребезжащем автобусе. Окончательно уверившись, что с миром все окей, а вот я не в порядке, со всей силы щиплю себя за руку. Прямо над запястьем.
Дергаюсь от резкой боли, на коже моментально проступает красный след.
С шумом выдыхаю и успокаиваюсь: реальность такая, какой я ее вижу. А фантазия — мой недуг, в котором меня убеждает Верещагин…
***
Дом Ирины в частном секторе нахожу безошибочно, будто меня снова кто-то ведёт на веревочке. Ноги в балетках легко ступают по деревянным мосткам, я будто земли под собой не чувствую.
Снова в глаза бросается выжженное под окном место. Черное, мертвое пятно посреди зеленой травы. Но я быстро отворачиваюсь: страшно смотреть в ту сторону. От этой аномалии веет могильным холодом.
И страшно открыть дверь в квартиру, где со мной что-то сделали.
А ведь я снова пришла…
Верещагин прав — я тупая дура, раз пытаюсь решить жизненные проблемы с помощью магии. Но другого выхода пока не вижу.
Захожу в подъезд, нажимаю на звонок. Внутри квартиры тихо, шагов не слышно.
Позвонить второй раз духу не хватает. Палец замирает в миллиметре от кнопки. Мне словно дают шанс передумать, развернуться и убраться отсюда подобру-поздорову.
Но когда я уже опускаю руку, готова сдаться и сбежать, щелкает замок. Дверь открывается, и на пороге появляется гадалка.
Ирина в фиолетовом шелковом халате с золотыми павлинами, с мокрыми, зачесанными назад волосами и с тканевой косметической маской на лице.
Эта белая влажная тряпка с прорезями для глаз выглядит совершенно абсурдно на ней, диссонируя с мрачной аурой дома, и заставляет меня приоткрыть рот от удивления.
Женщина осматривает меня тяжелым взглядом сквозь прорези маски и приглашает внутрь:
— Проходи давай, что застыла на пороге. Говорила же, что вернешься.
— Я только спросить… — блею тоненьким, дрожащим голосом, как овца, подготовленная на заклание.
— Все вы «только спросить». А потом аппетиты вырастают, — грубо одергивает меня Ирина и тяжелыми шагами идет по коридору в свою комнату, совершенно не сомневаясь, что я семеню за ней.
В комнате сумрачно, пахнет жженым воском и какими-то сладкими травами. На столе опять колода карт, раскинутая на черном платке с вышитыми серебром пентаграммами.
От ужаса во рту мгновенно становится сухо, язык прилипает к нёбу. Сердце готово просто сбежать из груди, пробив ребра, и передать управление кровоснабжением моему поврежденному глупостью мозгу.
Гадалка невозмутимо снимает маску, комкает ее и бросает в мусорное ведро. Размазывает по лицу остатки липкого косметического состава. Затем берет с кресла полотенце, промакивает волосы и закручивает их на макушке в небрежный пучок.