Но, едва выйдя за ворота, я ныряла «солдатиком» в свою «реальную» жизнь с «реальными» людьми и «реальными» отношениями. У меня не было времени размышлять о своем прошлом. Лишь намного позднее мои похороненные страхи проявились снова, заставив меня разбираться с язвами моего детства.
А пока у меня были гораздо более срочные и гораздо более волнующие планы и стремления. Я хотела часами гулять, не ограниченная клетками заборов, бегать по пляжу, который тянулся к горизонту, зарабатывать на жизнь рука об руку с коллегами, путешествовать, переставлять мебель, ходить в книжные магазины и покупать любые книги, какие захочется, слушать «Битлз», смотреть кино, смеяться до упаду, плакать от души.
Однако мне пришлось учиться самым элементарным правилам жизни в обществе: разговаривать с незнакомыми людьми, находить дорогу в открытых местах, есть в ресторане с друзьями. Это может казаться кому-то очевидным, но как можно есть, пить, жевать, отвечать и глотать одновременно, не брызгаясь слюной и не давясь? Как разминуться с человеком на тротуаре, когда навстречу тебе идут люди? Как сказать «нет»? Или «да»? Я была слишком занята стараниями сориентироваться во всем этом, чтобы размышлять о прошлом.
Только после смерти отца в декабре 1979 года мое тело начало выражать страдание, которое я похоронила. Как только я оказывалась вне профессиональной обстановки, где все шло гладко, меня принимались мучить мышечные спазмы, обмороки и эпизоды, которые я по ошибке принимала за приступы астмы. Теперь я понимаю, что все это были классические симптомы состояния, известного как «общее тревожное расстройство». Я намертво сцепляла зубы и тащила себя вперед на чистой силе воли, как и учил меня отец. Кроме того, у меня не было никакого желания обращать внимание на эти признаки, поскольку я тогда только-только родила чудесную зеленоглазую девочку. Я то и дело повторяла себе: «Ты вырвалась, ты свободна».
Но «быть снаружи» оказалось недостаточно, чтобы сделать меня свободной. Я по-прежнему оставалась заперта за «воротами» своего воспитания: я чувствовала себя виноватой, если хоть минуту проводила в безделье; я всегда просыпалась раньше будильника и вскакивала с постели, даже не дав себе времени потянуться; я планировала свои поездки так, чтобы прибыть на встречу точно в назначенное время, вплоть до минуты. Я чувствовала, что невысказанные страхи детства рыщут в темных лесах моего разума, дожидаясь момента, когда смогут разорвать меня на части.
Эти страхи набросились на меня в тот день, когда я решила изменить свою жизнь, убраться подальше из прежних мест, раз и навсегда установив дистанцию между собой и отцовским домом. Мне было двадцать пять лет. Когда я ехала в машине к Парижу, у меня случилась паническая атака, которая едва не стоила жизни мне и моей дочери. Она была лишь первой из многих.