Внешне я была весьма успешным и продуктивным юристом в строительной фирме. Но внутри оставалась добычей тех ужасов, которые испытывают люди, страдающие паническими атаками: кошмарных снов, которые уносили меня обратно в подвал, кишащий крысами, где мне полагалось «сливаться» с мертвецами; фобий, которые делали простейшие задачи непреодолимо трудными; разрушительного обсессивно-компульсивного поведения; ритуалов для «самозащиты от числа три»; головокружений, обмороков и приступов страха.
Мои чувства пребывали в постоянном и ужасающем беспорядке: боли и покалывания, головокружение, ощущение удушья, чувство неминуемой смерти… Словно, удалившись от отцовского дома, я нечаянно выпустила на свободу завывающую стаю волков – моих детских страхов.
Я чувствовала, что невысказанные страхи детства рыщут в темных лесах моего разума, дожидаясь момента, когда смогут разорвать меня на части.
В то же время я начала испытывать другие физические побочные эффекты, часть из них были острыми. Я ни разу не была у стоматолога до восемнадцати лет, так что зубы у меня крошились, десны были полны абсцессов. Сутулая спина была склонна к разрывам мышц из-за бесчисленных падений, которые я перенесла в детстве, тренируя сальто. Обильное употребление алкоголя непоправимо повредило мою печень, которая выделяла гамма-глутамилтрансферазу и трансаминазу, как только вступала в контакт с такими обычными веществами, как парацетамол. Что касается шрамов на обеих сторонах моего тела, они приводили в недоумение врачей, которые сразу отмели данное родителями объяснение, что они «оставлены рентгеновскими лучами» или были результатом падения. Я и по сей день не знаю, что было их причиной.
В определенный момент я была настолько несчастна, что у меня больше не оставалось выбора: мне нужна была реабилитация. И тогда начался мой долгий путь в психотерапии, в конце которого я сама стала психотерапевтом.
Порой я балансировала на краю бездны, тщетно силясь найти подходящий мне вид помощи. У меня был аналитик фрейдистской школы, который встречался со мной на протяжении года и все это время не говорил почти ни слова: мне, столько настрадавшейся от молчания, казалось, что меня снова подвергают пытке отвержением. Был и другой психоаналитик, который упивался игрой слов и счел уместным на первом же сеансе огорошить меня «шуткой»: «Не может быть, это же Плакса Мод!» [11] Был излишне чувствительный психиатр, которого вконец расстроила моя история: он был убежден, что я совершу попытку самоубийства и что я не из тех, кому такие попытки не удаются.