Изумительное чувство эйфории.
Я не в концентрационном лагере. Я играю не для того, чтобы остаться в живых. Я и есть живая. И я играю музыку ради удовольствия делиться этой радостью с другими музыкантами и другими людьми.
Я вырвалась из родительского дома. Я вырвалась.
В детстве я давала себе обещание и скрепляла его молитвой: «Если я когда-нибудь выберусь, я буду благоговеть перед всем, что увижу. Я молю, чтобы голос моего отца оставался запертым в этом доме и не преследовал меня повсюду».
Думаю, я сдержала свое обещание, но иногда сомневаюсь, что моя молитва была услышана. Я часто приезжаю на полуостров Арнем-Ленд в Северной Австралии, ухожу далеко в буш [10] с австралийскими аборигенами и останавливаюсь у Макса Дэвидсона, рейнджера, который уже больше тридцати лет руководит лагерем в этой идиллической местности. Когда я была там в последний раз, мне снилось, что я живу в замечательном доме Макса, окруженная этими прекрасными пейзажами, которые всегда дарят мне острое чувство свободы. Потом фокус сна внезапно сместился, чудесная панорама стала головокружительно съеживаться перед моими глазами, пока не превратилась в маленький макет, стоящий на столе на веранде перед моим отцом. Он рассмеялся: «Ха-ха! Подумать только, все эти годы она думала, что находится снаружи, в то время как в действительности никогда не покидала этот дом». Мое тело закостенело от ужаса; я повернулась, чтобы взглянуть на Макса, который кивнул и сказал: «Да, я тоже считал все это реальным, но это был всего лишь макет». Я вздрогнула и проснулась.
К счастью, этот сон снится мне не слишком часто, но напоминает, что надо сохранять бдительность. Прошло тридцать восемь лет с тех пор, как я покинула дом моего детства, чтобы выйти замуж. После этого началась борьба за обеспечение моей эмоциональной свободы. Очень долго я не могла говорить о своем прошлом ни с мужем, ни с друзьями. Ни даже со своими психотерапевтами. Стоило зайти речи о моем воспитании, как я всегда начинала темнить. Да и кому это могло быть интересно?
На самом деле я скрывала свою историю, как постыдную тайну. Я боялась, что люди от меня отвернутся. Что они будут смотреть на меня с отвращением, как смотрел Реми, заметив мой шрам. Я была в ужасе от перспективы остаться в одиночестве – снова.
По большей части я была так счастлива, что сбежала из своей тюрьмы, что у меня не было никакого желания возвращаться к ней, пусть даже мысленно. Я ездила повидаться с родителями каждую неделю, испытывая всевозрастающий дискомфорт. Меня терзало чувство вины за то, что сбежала с тонущего корабля. Отец в конце концов привык к Ришару и перестал требовать, чтобы я с ним развелась.